– Можете хотя бы представить такое? Совершенно иной разум, в разы отличающийся от человеческого, но идущий рядом? Разум, способный заметить и осознать вещи, недоступные человеческому уму, и, если позволите мне помечтать ещё – способный создать философские системы, каких не смог создать человек.
Он вытянул руки в сторону камина, разжав кулаки:
– Еноты не могли говорить, у них отсутствовал речевой аппарат. Но я смог им это дать. Трудностей было очень много, ведь их морфология не приспособлена для внятной речи. И хирургия сделала своё дело, – не с первого раза, конечно, – путём разных средств и методов. Затем последовательное скрещивание удачных результатов. Теперь, надеюсь... Сейчас, конечно, окончательно утверждать что-либо рано, но...
Согдеев охрипшим голосом обратился к нему:
– Вы хотите сказать, что перемены, которые вы внесли через хирургию, предаются по наследству? Изменения закрепились?
Раскин покачал головой:
– Я же говорю, пока ещё рано что-то утверждать окончательно. Но, годов так через двадцать, или тридцать, я, пожалуй, смогу ответить вам определённее. Хотите ещё чаю?
– Пожалуй, да.
– Вы не стесняйтесь, Юрий, наливайте сами, если захотите. Я хозяин ещё тот...
Налив себе и гостю полные чашки, Борис продолжил:
– Мне повезло. У меня был хороший материал. Еноты – сметливый народец. Они умнее, чем мы думаем. Если этот зверёк проживает в одном доме с человеком, то начинает различать около полсотни слов, иногда больше, вплоть до сотни. После моих экспериментов они стали понимать около двухсот. И произносить их! Вот уже и вполне обиходная лексика. Вы обратили внимание на речь Босяка? Самые простые, необходимые слова.
Юрий кивнул:
– Да, верно. Простые и короткие. Он сам сказал мне, – с улыбкой произнёс Согдеев, – Что многое ещё не может выговорить. Прямо так и заявил!
– В общем, работы - непочатый край, — продолжал Раскин, – Главное ещё впереди. И этого довольно много. Взять хотя бы чтение. Енот видит совсем не так, как мы с вами. Я экспериментировал с линзами, они корректируют их зрение, так что оно почти приближается к нашему. Но – почти. Если это не поможет – есть другие способы. Нужно ещё и подстраиваться под их восприятие – необходимо придумать специальные книги. Научимся печатать такие, чтобы еноты могли их читать.
– А они сами, что об этом думают?
– Еноты? – уточнил Раскин, – Можете не поверить, Юра, но они в восторге! И дай им бог… – добавил он, уставившись на тлеющие поленья.
Глава 3
Глава 3
Ступая вслед за механором, Юрий поднялся на второй этаж, где размещались гостевые спальни, и проходя по коридору, услышал надтреснутый старческий голос:
– Это вы?
Согдеев растерянно остановился.
– Это старый хозяин, его зовут Трофим Дмитриевич, – еле слышно прошептал Дядюшка, – Видать, не спится.
– Да, я! – отозвался Юрий.
– Не сильно утомились? – спросил голос.
– Да не, нормально.
– Тогда идите ко мне, поболтаем, – пригласил старик.
Трофим Раскин сидел посредине широкой кровати в разноцветной вязаной шапке. Перехватил удивлённый взгляд гостя:
– Да уж лысый совсем... Зябну без шапки.
И тут же прикрикнул на механора:
– А ты чего замер, как истукан? Принеси-ка, гостю водочки. Да закусить.
– Будет выполнено, хозяин, – ответил Дядюшка, и удалился.
– Присаживайтесь, – предложил старый Раскин, – Давайте, садитесь поближе, и приготовьте уши на долгий рассказ. Я, как наболтаюсь, засыпаю лучше. Да и не каждый день новые лица вижу, честно говоря. А ещё лучше сказать – сто лет гостей тут не было, – и скрипуче, с прикашливанием захихикал, – Хе-хе-хе...
Согдеев присел на стоявший рядом с кроватью стул с высокой спинкой.
– Ну как вам мой Борис? Познакомились? – спросил старик.
– Ваш сын?... – Неожиданный вопрос озадачил Юрия, и он на короткое время замолчал, затем выдавил:
– Ну, мне показалось, он просто молодец. А его достижения с говорящими енотами... Это вообще нечто на уровне фантастики...
Старик Раскин усмехнулся:
– Эти его забавы с енотами! Может, что и получится... А вам никто не рассказывал, как его Босяк сцепился со скунсом? И откуда только эти иностранные зверушки берутся? Впрочем, что я говорю – климат так изменился... Пиковина везде растёт, чу́дная трава, и ничего не стоит. Полно её на любой поляне. А теримаго... Никогда их тут не было. Только вот теперь тепло у нас стало, почти джунгли вокруг. А ты знаешь, что эти тараканы создают под землёй настоящие мегаполисы? Я имею в виду размеры. Да и семьи у них по нескольку миллионов особей! В голове не укладывается.
Юрий кивнул:
– Да, Трофим Дмитриевич, я знаю об этих насекомых. В Мировом совете уже организован целый отдел. Они изучают. Насколько я знаю, пока проблемы с ними нет. Но специалисты анализируют феномен появления теримаго в наших широтах.
Раскин сцепил руки в замок, и скривил губы:
– Знаете, а у меня ведь ещё сынок есть, Алексей. Я его просто Аликом зову. Он сейчас далеко от Земли, так далеко еще ни один человек не забирался. К звездам летит. И какого чёрта там делать?
Согдеев кивнул:
– Я знаю об этой экспедиции. Читал. Отправились на границы Солнечной системы. Это, наверное, тоже надо изучать. Мировой Совет направляет почти весь свой бюджет на науку. А куда ещё – мирная жизнь сама подсказывает, что делать дальше. Войны больше не ведутся.
Раскин одобряюще покивал, и продолжил:
– Мои отец был хирургом, хотел и меня врачом сделать. Должно быть, сильно переживал, что я не пошел по его следам. Но если бы он дожил до этого дня, он сейчас гордился бы нами.
– Вам не надо бояться за сына, – сказал Грант, – Он…
Взгляд старика остановил его:
– Я в своё время сам, – можно сказать, своими руками, – построил сложнейшее устройство – физиоконвертер для проведения работ в Каверне. И много консультировал их техническую группу во время создания космического корабля, на котором отправилась эта экспедиция. Конвертер в своё время куда сложнее было разработать, чем космолёт. Так вот, корабль я помогал конструировать, наблюдал за сборкой. Космос сам по себе ему не страшен, он дойдет до цели. И Алик у меня молодчина. Если надо, сквозь всю Вселенную эту колымагу проведет.
Он сел прямо, при этом подушки сдвинули его шапку набекрень:
– У меня есть ещё одна причина верить, что он достигнет цели и благополучно вернется домой. Тогда я не придал этому особенного значения, но в последнее время все чаще вспоминаю и задумываюсь… Может быть, на самом деле… уж не…
При этих словах старик тяжело вздохнул:
– Только не подумайте, я не религиозный.
– Да и мысли такой не мелькнуло, а вы что хотели рассказать? – спросил Согдеев.
– Да даже не знаю, как об этом и говорить, – пробормотал Раскин.
– Какая-то примета? – спросил Юрий, – Или предчувствие? Озарение?
– Ни то, ни другое, ни третье, – заявил старик, – А почти абсолютная уверенность, что удача за меня. Что именно мне было предначертано построить этот корабль так же, как в своё время физиоконвертер. Кто-то где-то надумал, что пора уже человеку достичь звёзд и не худо бы ему немного подсобить. Вот только на черта это нужно, никто не подумал. А меня воодушевило совсем другое...
– Вы подразумеваете какой-то случай? – спросил Согдеев, – Какое-то реальное событие, которое дает вам право верить в успех экспедиции Алексея?
– Вот именно! – подхватил Раскин, – Это я и подразумевал. А случилось это событие почти сорок лет назад, на лужайке перед этим самым домом.
Он сел еще прямее, лицо его покраснело:
– Понимаете, я тогда был совершенно выбит из седла. Мы работали над преобразователем физиологии тела человека, чтобы он мог находиться в атмосфере Каверны. А ведь это среда, где бушуют кислотные пары, и сила притяжения многократно бо́льшая, чем на поверхности. Главным конструктором был я., и я не мог решить одну техническую проблему. Сроки на тот момент уже вышли. Началось обсуждение закрытия проекта. Рушилось все, о чём я мечтал. Годы оказались потраченными впустую. Основной принцип, как достичь преобразования мозговой активности в чуждой человеческому организму атмосфере, никак не давался мне в руки. И, что хуже всего, я знал, что не хватает пустяка. Осталось сделать маленький шажок, внести в проект какую-то ничтожную поправку. Но какую?
