Но вот поди ж ты… Только опять получилась берлога. Берлога не для тела, а для духа. Психологический костёр со своим световым кругом, переступить который нет сил.
Но он должен, он обязан переступить круг. Подобно тому, как люди покинули многолюдные посёлки, так и он обязан сегодня выйти из этого дома. И не оглядываться.
Он должен спуститься в Обиталище. Хотя бы сесть в глубинный лифт. Никаких «но», он обязан отправиться.
Выдержит ли он это путешествие, сможет ли провести операцию, если благополучно прибудет на место, этого он не знал. Может ли его психоневроз стать причиной смерти? В острой форме, пожалуй, может…
Он протянул руку к рычажку вызова на столе, но остановился. Зачем беспокоить Дядюшку? Лучше самому подняться, и собрать вещи. Будет какое-то занятие, пока придет гравилёт.
Сняв с верхней полки стенного шкафа в спальне кожаный баул, он обнаружил на нем пыль. Подул, однако пыль не хотела отставать. Слишком много лет она копилась.
Пока он собирал вещи, пространство спорило с ним:
«Ты не можешь уехать, – говорило оно, – Не можешь меня бросить. Не можешь оставить окружающее».
«Нет, я должен ехать, – оправдывался Раскин, – Как ты не понимаешь? Речь идет о друге, моем старом друге. И я обязательно вернусь».
Покончив со сборами, он прошел в кабинет и тяжело опустился в кресло.
Он должен ехать, но как же тяжело выйти на крыльцо… Ничего, когда придет гравилёт, когда настанет время, он сможет, он выйдет из дома и направится к ожидающему бо́рту.
Дмитрий упорно настраивал себя на нужный лад, зажимая сознание в тиски одной-единственной мысли: он уезжает.
А окружающие вещи не менее упорно вторгались в голову, точно сговорились удержать его дома. Он смотрел на них так, словно видел впервые. Старые, привычные предметы вдруг стали новыми. Фотография умершей жены. Школьные награды. Сувенирная медаль в рамке – память об экспедиции в Обиталище.
Он рассматривал эти вещи, сперва нехотя, потом жадно, запечатлевая в памяти каждый предмет. Теперь он видел их отдельно от комнаты, с которой все эти годы они составляли нечто неразделимое для него. Он даже не представлял себе, как много мелочей составляет это единство…
За окном заметно стемнело, наступили сумерки ранней весны, сумерки, пахнущие пушистой вербой.
…Где же гравилёт? Он поймал себя на том, что напрягает слух, хотя знал, что ничего не услышит. Двигатели додекаэдра гудят только в те минуты, когда гравилёт набирает скорость. А садится и взлетает он бесшумно, как пушинка.
Борт скоро прилетит. И скоро, иначе он никуда не поедет. Если ожидание затянется, его вымученная решимость растает, как снег под дождем. Он не сможет устоять в поединке с настойчивым призывом этой такой милой ему комнаты, с языками огня в камине, с бормотанием земли, на которой прожили свою жизнь и нашли вечный покой пять поколений.
Он закрыл глаза, подавляя озноб. Не поддаваться, ни в коем случае не поддаваться? Надо выдержать. Когда придет ракета, он должен найти в себе силы встать и выйти из дома…
Послышался стук в дверь.
– Войдите, – сказал Дмитрий.
В кабинет вошёл Дядюшка; его карбоновый корпус переливался блестками в свете пылающих поленьев камина.
– Вы звали меня, хозяин? – спросил он.
Раскин покачал головой:
– Нет, Бэмс, не звал.
– Я отчего-то напугался, что вы меня позовете и будете удивляться, почему я не иду. Меня тут недавно отвлекло нечто из ряда вон выходящее, хозяин. Два человека прилетели на гравилёте и вдруг заявили, что должны отвезти вас до площадки спуска в Обиталище.
– Они прибыли… Почему же ты меня не позвал?
Дмитрий поднялся на ноги.
– Я не видел причин беспокоить вас, хозяин, – ответил Дядюшка.
– Что? Отчего ты так решил?
– Мне удалось втолковать им, что вы совсем не собираетесь отправляться в этот подземный Ад.
Раскин замер на месте, чувствуя, что не может сделать больше ни одного движения – организм не слушался его. Сердце похолодело от ужаса. Руки нащупали край стола, он опустился в кресло и ощутил, как стены кабинета смыкаются вокруг него, и в этот момент понял, что это смыкается западня, из которой ему уже никогда не вырваться.
Пояснения к Жёлтому сказанию
Пояснения к Жёлтому сказанию
Представленное на страницах ниже следующее сказание, из цикла «Цветный Сбор», примечательно ярким мазком хвоста – здесь впервые появляются Еноты. Но тому, кто задумывается о глубинных смыслах данного текста, в нём видится намного большее значение. Вообще-то, этот текст повествует о неблаговидности и откровенном самолюбовании. Племя людей продолжает двигаться всё дальше и дальше по пути к саморазрушению. Человек понимает суть совершаемого им, а его сомнения и неустойчивость порождают через несколько поколений людей-модификантов.
Сказание доступным языком пытается объяснить происходящие трансформации, и доходит до того, что Еноты описываются в нём, как модернизация исходного вида. Как следует из смысла сказания, без некоторых искусственных усовершенствований невозможно настоящее улучшение вида, однако тот, кто сочинял этот труд, ничего не сказал о том, что для устойчивости общества необходим определенный статический фактор. Весь сборник настоящих сказаний отчетливо свидетельствует, что род людской недооценивал равновесие.
Смышляй, в течении многих и многих бессонных лет, по буквам изучивший весь этот Сбор, утверждает, что все эти тексты созданы людьми, и считает, что ни один Енот не стал бы продвигать идею о модернизации, как несовместимую с культурой его племени. Он уверен, что такое мнение могло возникнуть в умах только иного разума. Да, нужно признать, что Смышляю не откажешь в наличии развитого ума!
Но Прыгун, в свою очередь, отметил, что в Сборе очень много примеров, когда суждения, прямо противоположные логике енотов, излагаются очень сочувственно. Но, перед нами, – уверенно говорит он, – всего лишь технический прием обученного рассказчика, который незаметно для читателя смещает акценты, добиваясь тонкого драматического эффекта.
При прочтении этого текста любому понимающему что-то в жизни еноту становится понятно, что так называемый «Человек», это просто-напросто существо, которое вполне осознаёт слабость своего ума, кривобокость восприятия с недостатками вперемешку. Один из присутствующих, – естественно, вымышленный персонаж, – Юрий, мечтает о «свободе духа в сознании», из чего отчётливо становится понятным, что он имеет в виду уже «окаменевшие» изъяны в мышлении своих соплеменников. Он сообщает Босяку, что знакомые ему люди постоянно пребывают в неких «заботах», и совершенно глупо он сам надеется на теорию кормыша Серемара, как на действенный метод, который может спасти его и всех остальных людей.
И уже верхом скудости ума выглядит его поручение Босяку, – а точнее сказать его просьба, – продолжить начинания племени людей, в то время, как он уже пришёл к выводу о том, что в их природе с самого рождения заложена извращённая наклонность к разрушению всего окружающего.
Из всех персонажей этого сказания Босяк, очевидно, единственный, у кого есть реальный исторический прообраз. Имя «Босяк» довольно часто попадается в других исторических мифах и легендах, любовно сохранённых енотами для изучения своим потомкам. И конечно же, думающему читателю совершенно отчётливо понятно, что Босяк не мог совершить всех тех поступков, что приписывают ему эти сказания. И тем не менее, енотами принято считать, что он жил на самом деле, и играл выдающуюся роль в описанных событиях. Только вот за давностью прошедших лет теперь уже невозможно установить, в чём именно заключалась эта роль.
Семья Раскиных, с которыми у нас состоялось близкое знакомство ещё в первом, «Красном» сказании, занимает довольно приличное место и во всех остальных частях Разноцветного Сбора. В этом можно увидеть ещё одно подтверждение выводов Смышляя, однако это вовсе не исключает, что и здесь речь идёт о приёмчиках виртуозного мастера слова, понятно, что семья по обобщающему имени Раскин нужна лишь для того, чтобы наколоть на одну длинную иглу все сказания, которые не очень крепко связаны между собой по смыслу.
