И, когда Карп –муж и отец ее дочери Капитолины вернулся с царской каторги, повторила тоже самое и наотрез отказалась продолжать прежнюю революционную жизнь полную риска и опасности. Но дочь Капочку бывший политкаторжанин поддерживал и материально, и по-человечески – всегда помогал, хотя на каторге, как выяснилось у него появилась близкая ему по духу подруга, так же из политических ссыльных. Но с дочерью встречался, а помощь его стала просто необходимой, потому что разразившиеся в 1917 году обе революции окончательно уничтожили привычный уклад жизни. Тот уклад жизни, который был особенно дорог Елизавете Яковлевне рухнул, похоронив под обломками ее надежды и мечты на спокойную добротную жизнь в семье дочери учительницы. Безработица и голод, тиф и все ужасы революции обрушились на людей. Все это пришлось, хлебнув горя испытать и Елизавете Яковлевне с дочерью – молоденькой учительницей. А революционер и бывший политкаторжанин Карп был близок к ленинскому кругу и занимал какую-то высокую должность в новом революционном правительстве. Когда в 1918 году возникла ситуация с бело-чехами пришлось Елизавете Яковлевне с дочерью бежать из Казани в Москву, где в это время находился и пламенный революционер, к тому времени уже бывший муж. Благодаря его хлопотам его дочь Капитолина была принята лично Н.К. Крупской, как молодой педагог младших классов с полученным до революции образованием в епархиальном училище.
И Н.К. Крупская доверила молоденькой учительнице сформировать из беспризорников детский дом под Дмитровом в деревне Подъячево. Повязав красную косынку, в кожаной куртке, молоденькая Капитолина Карповна, с помощниками организовывала рейды по поимке беспризорников, которых потом свозили в организованный детдом в Подъячево. Детская коммуна. Это было очень трудное дело со всех сторон. И голод, и болезни, и полностью утраченная культура нормальной жизни у тех несчастных детей-сирот. Но и другая беда осложняла все попытки выстраивать новую жизнь. Вынужденное уголовное прошлое тех сирот-беспризорников, вышвырнутых революцией и гражданской войной на улицу, подчинило их сознание. И мешало войти в новую жизнь, принять предлагаемые им новые правила жизни в детских домах, в детских коммунах. Так что в детской коммуне не только девочки боялись выходить с наступлением темноты в туалет, находящийся на улице, но даже и молодые учительницы. Воровство, драки – словом весь флер беспризорной жизни перекочевал вместе с беспризорниками в детские дома. Но Капитолина Карповна, поселившаяся в Подъячево вместе с матерью – Елизаветой Яковлевной, и ее сотрудники работали и боролись с последствием разрухи, вторгшейся в жизнь страны на плечах революции 1917 года. До 1925 года Капитолина Карповна Григорьева, а после замужества в 1923 году – по мужу Белякова работала там с удостоверением, в котором значилось «Ликвидатор безграмотности».
Довязывая носки «на продажу», чтобы обменять их на одной из бесчисленных станций по пути в эвакуацию, всё вспоминалось и вспоминалось прошлое Елизавете Яковлевне с запоздалыми сожалениями о былом. С печальными размышлениями о том, что, как всякий потоп по капельке собирается, так и грехи людские по капельке слагаются в одну большую беду. Ее запоздалые сожаления и раскаяние об участии в тех революционных сходках, которые и были теми каплями и ее греховности в общем потоке, который потопил, убил всю прежнюю жизнь, весь уклад жизни выстроенный трудом и судьбами поколений, облегчения ее душе не приносили. А теплушки, увозящие их в эвакуацию, тряслись, а холод и голод терзали немилосердно, словно радуясь живой добыче – жизнями тех, кто в надежде на спасение ехал в неизвестность эвакуации.
Капитолина Карповна проснулась и, увидев, что Елизавета Яковлевна достала икону архангела Михаила, насторожилась. И поспешила вмешаться в бабушкины уроки рисования для ее дочерей:
– Опять Вы, мама! Спрячьте икону! И умоляю: не рисуйте иконы! Как давно всё едем и едем! – тяжело вздохнув и закашляв пробормотала она.
Елизавета Яковлевна, смутившись, забрала у внучек их рисунки. Убрала их себе под подушку, и, словно оправдываясь перед дочерью, за оплошность, пояснила:
– Так я же просто показать Капе, как я раньше писала иконы. Ведь и этого Архангела Михаила я сама написала, еще тогда в иконописной мастерской моего отца. Хорошо нам тогда было. Все вместе! Вся семья! Хочу поучить их рисовать.
– Поймите, мама! Их отец теперь даже не директор школы, как было до
войны, а начальник Отдела Пропаганды нашего города! Ляпнут лишнее
девочки, где-нибудь, просочится и дальше пойдет, что дочери
номенклатурного работника иконы рисуют! И что с нами со всеми за это
будет? Опасно!
Елизавета Яковлевна, желая замять неприятный разговор, вскрикнула:
– Ой! А кажется подъезжаем к какой-то станции! А я носок-то не довязала!
И с этими словами Елизавета Яковлевна стала торопливо довязывать носок
пока поезд замедлял ход. Другой, уже готовый лежал рядом.
Стихийный рынок около вагона возник неожиданно быстро. Елизавета
Яковлевна устремилась туда. Зацепившись за её подол, едва поспевая за
нею, побежала и маленькая Маргарита, что-то держащая в ручонке.
Елизавета Яковлевна, держа в руках те самые носки, встала с ними в ряд
Торгующих, предлагая свой «товар» на обмен на что-то съестное. Рядом с нею встала и Рита. Подбежала к ним и Капа с чудесными
кружевами Елизаветы Яковлевны. Которые обычно вязала Елизавета
Яковлевна, вместо привычного рисования. Капа развернула их и держала
на вытянутых руках. Но Елизавета Яковлевна, отнюдь не похвалила ее:
– Внученька! Да кто же теперь кружева возьмёт? Кому они сейчас нужны? Теперь война, кругом теперь война.
Рита была очень серьёзна и рада, что тоже «зарабатывает», держа на
вытянутых руках два своих рисунка. На каждом дамы-королевы. Её бабушка
только что заметила это и усмехнулась.
В первом вагоне их поезда ехала в эвакуацию молодежь. В основном – девушки и несколько мальчишек-подростков. Оттуда доносились песни.
– Красиво поют, певуньи! Тоже в эвакуацию едут горемычные! Одни, без семей! Храни их, Бог! – сказала Елизавета Яковлевна о первом вагоне, в котором ехала молодёжь, одни без взрослых. Это были в основном молодые девушки, лет 16-18, юные, чистые, прекрасные, с длинными косами. Их большая певучая стайка занимала первый вагон их эвакуационного каравана. Они пели, наверное, чтобы морально поддержать себя в эвакуации, вынужденных расстаться с домом, с семьями. Они пели так прекрасно, что все заслушивались их пением на остановках в пути в эвакуацию. И мама многие годы спустя все вспоминала, как она «канючила", упрашивая бабушку и маму "переселиться" в вагон к этим дивным певуньям из первого вагона. Она наслушаться и налюбоваться на них не могла. И этот их спор с бабушкой о том, почему они не будут переселяться по желанию Риточки в первый вагон, неожиданно остановили проходящие мимо цыганки с пёстрыми тюками, переброшенным через плечо, выкрикивая на весь рынок:
– Золото берём! Золото есть? Одна из цыганок засмотрелась на Риту и ее рисунок. Усмехаясь, остановилась, опустив тюк на землю. Развязав его, достала потрепанную книгу с оторванной обложкой. Она обменяла ее на только, что нарисованные Ритой рисунки. Кто-то обменял у Елизаветы Яковлевны, довязанные ею носки на завернутый в газетную бумагу хлеб.
И с тем они вернулись к своей теплушке. Залезли со своей добычей обратно в теплушку. Сначала, подняв на руках закутанную Риту и, поставив ее в тамбур с её добычей – книгой, следом и бабушка с Капой, помогая друг другу.
Девочки набросились на еще теплый, свежеиспечённый хлеб. Капитолина Карповна, не потянулась к принесенному хлебу. Девочки ели, а их мать, надев очки, разлаживала на коленях, случайно доставшуюся потрёпанную книгу. И стала читать вслух эту книгу:
– В 1843 году на Кузнецком мосту усилиями славянофилов был демонстративно открыт русский магазин, где русскими были и товары, и приказчики. Разумеется, существовали известные отечественные модистки. Знаменитый своими модными магазинами улицу и прилегающие улочки Кузнецкого моста покорила великая Надежда Ламанова, открывшая свою фирму на Большой Дмитровке в 1885 году. Уже в 1900 году она была удостоена звания «Поставщика Двора Его Императорского Величества» за платья для императрицы Александры Федоровны. Надежда Ламанова стала главной соперницей изысканных французских модисток и имела самую высшую клиентуру – ей не раз предлагали переехать в Париж, но она была русской художницей.
