Теперь он уже не сомневался, что никто из тех людей живым от него не уйдет. Для такого наездника, как он, и для его солдат это было слишком легкое дело.

Тем временем табунщики подгоняли коней все ближе и ближе к кизиловым зарослям. Люсьня снова исчез и вскоре воротился. Радость выражало лицо его и жестокость.

– Липеки, ваша милость, точно! – шепнул он.

Заслышав это, Нововейский закричал ястребом, и отряд драгун тотчас же отступил в гущу кустарника. Там он распался на два отряда, один сразу спустился в овраг, чтобы вынырнуть позади табуна и татар, другой ждал, выстроившись полукружьем.

Все было проделано настолько тихо, что даже самый тонкий слух не уловил бы ни малейшего шороха – ни одна сабля не звякнула, шпора не зазвенела, конь не заржал; густая трава в зарослях приглушала топот копыт. Даже лошади, казалось, понимали, что успех нападения зависит от внезапности, они ведь тоже не впервой выполняли такую операцию. Из оврага и кустарника слышался только ястребиный крик, все тише, все реже.

Татарские кони остановились перед зарослями и разбрелись по лугу. Сам Нововейский с края кустарника следил каждое движение табунщиков. День выдался погожий, было еще перед полуднем, но солнце стояло уже высоко и поливало землю жаром. Лошади стали валяться по траве, затем приблизились к зарослям. Табунщики спешились, стреноженных коней пустили пастись, а сами в поисках тени и прохлады вошли в заросли и прилегли под развесистым кустом отдохнуть.

Вскоре вспыхнуло пламя костра, когда же сухие ветки обуглились и покрылись пеплом, табунщики положили на уголья половину жеребячьей туши, а сами расположились чуть поодаль.

Кто растянулся на траве, кто принялся наигрывать на дудке; другие переговаривались, сидя по-турецки или на корточках. В зарослях царила полнейшая тишина, временами только покрикивал ястреб.

Запах известил вскоре, что мясо готово. Двое табунщиков выволокли тушу из костра и затащили ее под тенистый куст. Там все уселись вкруг нее и, откромсав ножом по доброму куску, принялись со звериной жадностью пожирать полусырое мясо; кровь стекала с пальцев и с подбородков.

Напившись затем кислого кобыльего молока из бурдюков, они ощутили сытость в желудках. Минуту еще поговорили, затем головы стали клониться долу, тела отяжелели.

Наступил полдень. Солнце припекало все сильнее. Земля в кустарнике запестрела светлыми дрожащими пятнами – солнечные блики проникали сквозь густую листву. Все умолкло, даже ястреб кричать перестал.

Несколько татар поднялись и побрели к опушке присмотреть за лошадьми, остальные лежали на траве, как трупы на поле брани; вскоре всех сморил сон.

Впрочем, объевшись и опившись, они, должно быть, видели во сне нечто тягостное и мрачное – временами кто-то громко стонал, кто-то, разомкнув на мгновение веки, бормотал:

– Алла, бисмилла!..

Внезапно с опушки донесся звук, тихий, но страшный: что-то вроде короткого хрипа задушенного и не успевшего даже крикнуть человека. То ли слух у табунщиков был такой чуткий, то ли некий звериный инстинкт остерег их перед опасностью, или, быть может, смерть дохнула на них ледяным своим дыханием, – так или иначе, все враз пробудились ото сна.

– Что такое? Где те, с лошадьми? – спрашивали они друг друга.

И тут из кизилового куста отозвался чей-то голос по-польски:

– Они не вернутся!

И в ту же минуту полторы сотни человек обрушились со всех сторон на табунщиков, смертельно перепуганных – крик замер у них в груди. Мало кто успел схватиться за ятаган. Кольцо нападающих сжало и поглотило их. Кустарник трясся под напором сбившихся в кучу тел. Слышался то резкий свист, то сопенье, то стон, то хрип, но длилось это не более минуты, затем все утихло.

– Сколько живых? – спросил один из нападающих.

– Пятеро, пан комендант.

– Осмотреть тела, не затаился ли кто, нож в горло каждому – для верности, а пленников к костру!

Приказ был немедля выполнен. Убитых пригвоздили к траве их собственными ножами; пленников же, привязав ноги к палкам, положили вкруг костра, который Люсьня разгреб так, что угли, присыпанные пеплом, оказались сверху.

Пленные смотрели на эти приготовления и на Люсьню безумными глазами. Было меж них трое хрептевских татар, они отлично знали вахмистра. Тот тоже узнал их и сказал:

– Ну, камраты, теперь петь придется, не то на поджаренных подошвах на тот свет отправитесь. По старому знакомству угольков не пожалею!

С этими словами он подкинул в костер сухих веток, они тотчас вспыхнули жарким пламенем.

Но тут подошел Нововейский и стал допрашивать пленников. Их показания подтвердили то, о чем молодой поручик уже догадывался.

Липеки и черемисы шли впереди орды и всех султанских войск. Вел их Азья, сын Тугай-бея, он командует всею ратью. Из-за жары они, как и все войско, шли ночами, днем же пускали стада пастись. Не стереглись – ибо и мысли не допускали, что кто-то может напасть на них даже вблизи Днестра, не говоря уж о Пруте, у самого ордынского становища; так что шли, как им было удобно, со стадами и верблюдами, которые тащили на себе шатры главарей. Шатер мурзы Азьи легко отличить, в него воткнут бунчук, и во время постоя каждый отряд водружает подле него знамена. Польские татары примерно в миле отсюда; в их чамбуле около двух тысяч человек, но часть людей осталась при белгородской орде, она идет вослед, в миле от липеков.

Нововейский еще выспрашивал, как проще до чамбула добраться, как расположены шатры, и наконец приступил к тому, что более всего его занимало.

– Женщины есть в шатре? – спросил он.

Татары, те, что служили ранее в Хрептеве, понимали, в какое бешенство придет Нововейский, когда узнает всю правду о судьбе своей сестры и своей невесты, и тряслись за собственную шкуру.

Опасаясь, что его бешенство в первую очередь обрушится на них, они заколебались было, но Люсьня тотчас предложил:

– Пан комендант, подогреем сукиным сынам подошвы, заговорят небось!

– Сунь им ноги в угли! – сказал Нововейский.

– Помилосердствуйте, – возопил Элиашевич, старый хрептевский татарин, – все скажу, что глаза мои видели…

Люсьня взглянул на коменданта, не велит ли он все же выполнить угрозу, но тот махнул рукою и сказал Элиашевичу:

– Говори, что видел?

– Невиновны мы, ваша милость, – ответил тот, – мы только приказа слушались. Мурза наш подарил сестру вашей милости пану Адуровичу в наложницы. Я ее на Кучункаурах видел, когда она с ведрами по воду шла, я еще подсобил ей тащить, потому как в тягости она была…

– О горе! – шепнул Нововейский.

– А другую девушку мурза наш себе в шатер взял. Мы не так часто ее видели, но слышали не раз, как кричала она: мурза, хотя и для утехи ее держал, что ни день плетью хлестал и ногами топтал.

Губы Нововейского побелели и задрожали. Элиашевич едва услышал вопрос:

– Где они нынче?

– Проданы в Стамбул.

– Кому?

– Мурза, верно, и сам того не знает. Вышло повеление от падишаха, чтоб в стане не было женщин. Их на базаре продавали, ну и мурза продал.

Допрос окончился, и у костра воцарилась тишина. Только кизиловые ветви шумели все сильнее – их тряс подувший недавно горячий южный ветер. Стало душно; на линии горизонта показалось несколько туч, темных в середине и отливающих медью по краям.

Нововейский пошел прочь от костра, как безумный, потом повалился ничком на землю и стал царапать ее ногтями, и кусать свои руки, и хрипеть – словно конец ему пришел. Судороги сотрясали исполинское тело. Так лежал он несколько часов кряду. Драгуны издали наблюдали за ним, даже Люсьня не смел к нему приблизиться.

Зато, смекнув, что комендант не разгневается, коли он прикончит татар, грозный вахмистр, единственно из врожденной жестокости, позатыкал им рты травой, чтобы не было криков, и прирезал, как баранов.

Пощадил он одного Элиашевича, рассудив, что тот может сгодиться им как вожатый. Окончив свои труды, он оттащил от костра еще дергающиеся трупы, уложил рядком, а сам пошел глянуть, что там с комендантом.