Заглоба еще посопел сердито, но, взглянув на озабоченное лицо Володыёвского, сказал ему так:

– Михал, ты же знаешь, я Баську, как дочь родную, люблю. А иначе черта с два стал бы я сидеть тут под обухом турецким, вместо того чтобы в безопасном месте отдыху предаваться, чего никто при моих-то годах не поставил бы мне в вину. А скажи-ка, кто тебе Баську высватал? Ежели окажется, что не я, вели мне кадку воды испить, ничего для вкуса туда не подбавив.

– Всей жизнью, сударь, не расплатиться мне с тобой за это! – ответил маленький рыцарь.

Они обнялись, и тотчас меж ними воцарилось полное согласие.

– Я вот что надумал, – сказал маленький рыцарь, – как война грянет, ты, сударь, заберешь Баську с собою и поедешь с нею к Скшетуским, в Луковскую землю. Туда-то уж чамбулы не дойдут.

– Сделаю это для тебя, хотя зуб у меня на турка, нет подлее свинского этого непьющего народа.

– Одного боюсь я, кабы Баська в Каменец не напросилась, чтобы при мне там быть. У меня мороз по коже, как подумаю об этом, а уж она, с места мне не сойти, будет проситься.

– А ты не позволишь. Или мало зла оттого приключилось, что ты во всем ей потворствуешь, вот и в рашковскую экспедицию ее отпустил, хотя я с самого начала противился!

– А вот и неправда! Ты, сударь, сказал, что не хочешь советовать.

– Так это же еще хуже, чем если бы я не советовал.

– Вроде бы уж такая наука для Баськи, да где там! Увидит меч над моей головой – тут же и упрется!

– Говорю тебе, не позволяй, черт побери! Тряпка ты, а не муж!

– Confiteor[121], стоит ей только кулачки к глазам поднести и плакать начать, да просто притвориться, будто плачет, и все! Во мне уж сердце – что масло на сковородке. Не иначе как зельем она меня опоила. Отослать я ее отошлю, мне ее сохранность дороже жизни, но как подумаю, что придется ее огорчить, видит Бог – сердце разрывается от жалости.

– Михал, Бога побойся, не будь таким подкаблучником!

– Ба, не будь! А кто ж, сударь, говорил давеча, будто нет у меня к ней милосердия?

– Хе? – произнес Заглоба.

– Сметки тебе, сударь, не занимать стать, а и сам за ухом почесываешь!

– Так ведь думаю, как бы нам уговорить ее.

– А коли будет кулачками глаза тереть?

– Это уж как Бог свят, будет! – сокрушенно сказал Заглоба.

Так они судили да рядили, ибо, по правде сказать, Бася оседлала их обоих. Избаловали они ее во время болезни до крайности и так любили, что необходимость поступить вопреки ее сердцу и желанию приводила их в ужас. Что Бася противиться не станет и приговору покорится, в том они оба не сомневались, однако, не говоря уж о Володыёвском, даже Заглоба предпочел бы ударить сам-третей на полк янычаров, нежели видеть, как она трет кулачками глаза.

В тот самый день явилась к ним надежная, как они полагали, поддержка в лице нежданных и самых что ни есть милых сердцу гостей. Под вечер приехали безо всякого предупреждения супруги Кетлинги. Радость и изумление в Хрептеве при их появлении не поддаются описанию; они же, узнав, что Бася уже выздоравливает, тоже очень обрадовались. Кшися тотчас же ворвалась в боковушку к Басе, и донесшийся оттуда визг и восклицания известили рыцарей, сколь Бася счастлива.

Кетлинг с Володыёвским заключили друг друга в объятья.

– Боже мой, Кетлинг! – сказал наконец маленький рыцарь. – Меня бы и булава так не обрадовала, но как ты-то в наших краях оказался?

– Гетман назначил меня командовать артиллерией в Каменце, вот мы с женой и приехали туда. Узнали о бедах, что на вашу долю выпали, и поспешили в Хрептев. Слава Богу, Михал, что все обошлось. Ехали мы в огорчении великом и в тревоге, не зная еще, радость нас ожидает или печаль.

– Утеха! – вставил Заглоба.

– Как же такое приключилось? – спросил Кетлинг.

Маленький рыцарь и Заглоба наперехват стали рассказывать, а Кетлинг слушал, закатывал глаза, воздевал руки и поражался Басиному мужеству.

Наговорившись всласть, стал маленький рыцарь выспрашивать у Кетлинга про его житье-бытье, и тот в подробностях обо всем ему поведал. Обвенчавшись, они с Кшисей поселились на пограничье Курляндии. Было им друг с другом так хорошо, что и в небесах лучше не бывает. Кетлинг, женясь на Кшисе, убежден был, что берет в жены «неземное существо», и мнения своего до сей поры не изменил.

Заглобе и Володыёвскому при этих словах его тотчас же вспомнился прежний Кетлинг, с его светскими манерами, и они принялись снова его тискать, и, когда уже вдосталь выразили дружеские свои чувства, старый шляхтич спросил:

– А что, у неземного этого существа не случился ли часом этакий земной casus[122], что ногами брыкается и пальцем в носу ковыряет?

– Бог дал нам сына! – ответил Кетлинг. – А нынче вот опять…

– Я заметил, – прервал его Заглоба. – А у нас тут все по-старому!

При этих словах он вперил здоровый свой глаз в маленького рыцаря, и тот быстро задвигал усиками.

Дальнейший разговор был прерван появлением Кшиси; встав в дверях, она объявила:

– Баська вас просит!

Все тут же направились в покойчик, и там все началось сызнова. Кетлинг целовал руки Басе, Володыёвский – Кшисе, и все с любопытством вглядывались друг в друга, как и положено людям, которые давно не виделись.

Кетлинг почти не изменился, только волосы были коротко острижены, и это молодило его; зато Кшися, сейчас во всяком случае, изменилась очень сильно. Куда девалась давняя ее хрупкость и стройность; лицо побледнело, и пушок над верхней губой казался темней. Прежними были лишь прекрасные глаза с необычайно длинными ресницами и спокойствие во всем облике. Но черты лица, некогда столь привлекательные, утратили тонкость. Это, правда, могло пройти; но Володыёвский, глядя на нее и сравнивая со своей Баськой, невольно говорил себе: «Боже! Как мог я любить эту, когда обе они были рядом? Где были мои глаза?»

Напротив, Баська показалась Кетлингу очаровательной. Очень хороша она была с льняной своей прядкой, падающей на брови; кожа, утратив румянец, стала после болезни подобна лепестку белой розы. Нынче, однако, личико ее слегка разрумянилось от радости и ноздри раздувались. Она казалась совсем юной, почти подросток – на первый взгляд, лет этак на десять моложе Кшиси.

Но под действием ее красоты чуткий Кетлинг стал с еще большей нежностью думать о жене, ощущая себя виноватым перед нею.

Женщины поведали друг другу все, что за столь короткий срок можно было поведать, и теперь вся компания, усевшись у Басиного ложа, предалась воспоминаниям о давних временах. Но разговор как-то не клеился, материя была щекотливая: из-за прежних конфиденций Михала с Кшисей, и его былого равнодушия к обожаемой ныне Басе, и всякого рода обещаний, и всякого рода печалей. Время, проведенное в доме Кетлинга, сохранило очарование и оставило по себе благодарную память, но говорить о том было как-то неловко.

Вскорости Кетлинг переменил разговор.

– Чуть было не забыл, – сказал он, – мы по дороге заехали к супругам Скшетуским, они две недели не отпускали нас и так принимали, что и на небесах, кажется, лучше не бывает.

– Боже милостивый, как поживают Скшетуские? – вскричал Заглоба. – Вы и его самого дома застали?

– Застали, он на побывку с тремя старшими сынами от пана гетмана приехал, они в войске там служат.

– Скшетуских я со времени нашей свадьбы не встречал, – сказал маленький рыцарь. – Стоял он с хоругвью в Диком поле, и сыны с ним вместе были, да как-то не пришлось свидеться.

– Там чрезвычайно скучают по вашей милости! – сказал Кетлинг, оборотясь к Заглобе.

– А уж я-то как скучаю! – ответил старый шляхтич. – Вот ведь какое дело: тут сижу – по ним тоскую, туда поеду – по этой вот касаточке сохну… Такова уж жизнь человеческая, не в одно, так в другое ухо дует… А горше всех сироте – было б свое, к чужому не прикипел бы.