– Ага! Ну и что? Ну и что?

– Вояки добрые меж ними встречаются и весьма отчаянные, однако же искусные фехтовальщики средь турок – большая редкость, – говорил маленький рыцарь.

– Выходит, и я могла бы со всяким сразиться?

– Разумеется! Да только не бывать тому, не возьму я тебя!

– Хотя бы разочек один! А знаешь, Михалек, когда ты на вылазку идешь, я нисколечко не беспокоюсь. Оттого что знаю – тебя никому не осилить…

– Будто бы и подстрелить не могут?

– Тише, или Господа Бога нет? Зарубить себя ты не дашь, это точно!

– Одному и двоим не дамся.

– И троим, Михалек, и четверым!

– И четырем тысячам! – вставил, поддразнивая ее, Заглоба. – Знал бы ты, Михал, что она тут вытворяла, пока пан подкоморий рассказывал! Я думал, со смеху лопну, ей-богу! Фыркала, что твоя коза, и каждой бабе по очереди в лицо заглядывала – должным ли образом та восхищается. Я уж струхнул даже, ну, думаю, сейчас кувыркаться начнет, а это все же занятие не слишком приличное.

Маленький рыцарь потянулся после еды, очень он был уставший, и вдруг, обняв жену, сказал:

– Квартира моя в замке уже готова, да больно не хочется туда возвращаться! Баська, я, пожалуй, тут останусь, а?

– Как хочешь, Михалек, – ответила Бася, потупив очи.

– Ха, – вскричал Заглоба, – а меня уж тут и не мужчиной вовсе, а старым грибом почитают – игуменья позволила мне жить в монастыре. Ну, она еще поплачет об этом, ужо я постараюсь! А вы заметили, как пани Хотимирская мне подмигивала? Вдовушка она… Все, больше ни гугу!

– Ей-богу, кажется, останусь! – сказал маленький рыцарь.

А Бася на это:

– Лишь бы тебе отдохнуть хорошо!

– А отчего бы ему не отдохнуть? – спросил Заглоба.

– Так ведь мы говорить будем, говорить, говорить!

Заглоба принялся искать свою шапку, чтобы тоже пойти отдохнуть, наконец нашел ее, нахлобучил на голову и сказал:

– Да не будете вы говорить, говорить, говорить!

С тем и вышел.

Назавтра чем свет маленький рыцарь отправился под Княгин, где сразился со спаги и захватил Булук-пашу, знатного турецкого воина. Весь день прошел у него в боевых трудах, часть ночи на совете у Потоцкого, лишь после первых петухов сумел приклонить он усталую голову. Но едва он забылся сладким глубоким сном, как его пробудил гул орудий. И в ту же минуту в комнату вбежал денщик Пентка – жмудин, верный слуга, почти что приятель Володыёвского.

– Ваша милость! – вскричал он. – Неприятель к городу подходит!

Маленький рыцарь тотчас вскочил на ноги:

– Какие орудия слыхать?

– Наши басурман пугают. Там разъезд большой, скот угоняет с поля.

– Янычары или конница?

– Конница, ваша милость. Как есть черные. Наши святым крестом их отпугивают, – похоже, черти они.

– Черти не черти, а нам туда надобно, – ответил маленький рыцарь. – Ты к жене ступай, скажи ей – в поле я. Захочет в замок прийти поглядеть, пускай идет, но чтобы с паном Заглобой вместе, на его осмотрительность только и полагаюсь.

Полчаса спустя Володыёвский уже мчался в поле во главе драгун и охочих из шляхты – эти надеялись показать себя в поединках. Из старого замка отлично видно было кавалерию неприятеля числом около двух тысяч, состоявшую частью из спаги, в основном же из египетской султанской гвардии. В этой последней служили богатые мамелюки с Нила. Сверкающие доспехи, яркие, шитые золотом куфьи на головах, оружие в драгоценных оправах – словом, великолепнейшая в мире конница. Вооружены они были дротиками, насаженными на тростниковые древки, кривыми булатами и ножами. На лошадях, резвых как ветер, они, словно радужные облака, с воем носились по полю, вертя в пальцах смертоносные свои копья. Те, кто был в замке, не могли отвести от них глаз.

Володыёвский с конниками вынесся им навстречу. Однако противникам не сразу удалось пустить в ход клинки. Турок сдерживали пушки из замка, а маленький рыцарь мог вступить с ними в единоборство только под прикрытием своих оружий – противник числом был много сильнее. И те, и другие какое-то время кружили на отдалении, потрясая оружием и громко вопя. Наконец пылким сынам пустыни надоели, как видно, напрасные угрозы, отдельные всадники оторвались вдруг от общей массы и, приблизившись, стали громко вызывать противников. Затем они рассыпались по полю и замелькали на нем, как цветы, колышимые ветром.

Володыёвский взглянул на своих:

– Нас приглашают! Ну, кто к поединку готов?

Первым вызвался отважный воин Васильковский, за ним Мушальский – меткий лучник, но и поединщик отменный; за ним выскочил Мязга герба Прус, этот на всем скаку копьем перстень поддевал, за Мязгой вызвался Топур-Падеревский, и Озевич, и Шмлуд-Плоцкий, и князь Овсяный, и Маркос-Шелюта, и несколько десятков других славных рыцарей, и драгун кучка тоже пошла – их прельщали надежда на богатый прибыток, и в особенности бесценные арабские кони. Во главе драгун шел суровый Люсьня; покусывая льняной свой ус, он издалека высматривал, кто побогаче.

День стоял чудесный, видно было отлично. Пушки на валах умолкали одна за одной, наконец и вовсе замолкли – пушкари боялись угодить в своих, да к тому ж предпочитали наблюдать за схваткой, нежели стрелять в рассеянных по полю поединщиков. А те двигались друг другу навстречу шагом, не спеша, потом рысью, и не в одной линии, а розно, как кому сподручнее; наконец, съехавшись, осадили коней и принялись осыпать друг друга бранью, дабы разжечь в сердцах гнев и отвагу.

– У нас не разживетесь, псы басурманские! – кричали польские воители. – Сам здесь! Не защитит вас подлый ваш пророк!..

А те вопили в ответ по-турецки и по-арабски. Многие из польских поединщиков понимали оба языка, ведь многие, подобно славному лучнику, побывали в тяжкой неволе, а так как басурманы изрыгали страшную хулу на Пресвятую Богородицу, волосы на головах верных слуг Девы Марии зашевелились от ярости, и они тронули коней, жаждая отмстить за оскорбление ее имени.

Кто кого настиг там первый и лишил драгоценной жизни? Вот Мушальский сразил стрелою молодого бея в пурпурной куфье и в сребристых, как свет месяца, доспехах. Смертоносная стрела вонзилась ему под левый глаз, до половины вошла в голову, и он, запрокинув назад красивое свое лицо и руки раскинув, повалился с коня. Но лучник, лук на бедре укрепив, еще подскочил к нему и саблей бея прошил, после чего забрал отличное его оружие и спокойно погнал к своим его коня, крича при этом по-арабски:

– Дай Бог, чтобы то был султана сын! Сгнил бы он тут, прежде чем вы свой последний намаз свершите!

Заслышав это, турки и египтяне сильно огорчились, и тотчас два бея поскакали к Мушальскому, но дорогу им преградил Люсьня, свирепый, что твой волк, и в мгновенье ока поразил одного из них насмерть. Сперва он ударил его по руке, а когда тот нагнулся за выбитой саблей, что есть силы полоснул по шее и почти напрочь отсек ему голову. Другой бей тут же повернул назад быстрого, как вихрь, коня, но Мушальский успел выхватить лук и послал вослед бегущему стрелу; та достигла его и впилась меж лопаток чуть не по самое оперенье.

Третьим сразил своего противника Шмлуд-Плоцкий, клевцом ударив по мисюрке[134]. Лопнули от удара серебро и бархат, которым подшито было железо, а острие клевца застряло в кости так, что Шмлуд-Плоцкий не сразу смог его вытащить. Другие бились с переменным успехом, но верх в основном одерживала искусная в фехтовании шляхта. Двое драгун полегло, однако, от руки могущественного Хамди-бея, который затем полоснул по лицу князя Овсяного кривым булатом и выбил из седла. Князь оросил родную землю княжеской своею кровью, а Хамди поворотился уже к Шелюте, у которого конь копытом угодил в яму. Шелюта, понимая, что смерть неминуема, спешился, чтоб все же сразиться со страшным всадником. Но Хамди напер на него конской грудью, повалил и падающего самым концом булата саданул по руке. Рука у Шелюты тотчас же повисла, а бей поскакал дальше в поле искать противника.