– Как вы себя чувствуете? – спросил Циприанович.

– Да, покусал он нас, собачий сын! – отвечал Лука, сплевывая целую массу крови. – Но мы еще отомстим ему.

– Я совсем не владею рукой, он мне кость разрубил, – вставил Марк. – Ой, пес!.. Ой!..

– А Матвей ранен над бровями, – сказал Ян. – Нужно бы залепить рану хлебом с паутиной, а пока я снегом удерживаю кровь.

– Если бы у меня не залило кровью глаза… – отозвался Матвей, – я бы ему…

Но он не мог окончить, так как ослаб от большой потери крови. Его прервал Лука, которого вдруг разобрала злость.

– А хитрый же он, собачий сын! – сказал он. – Сам выглядит как девушка, а жалит, как змея.

– Этой-то хитрости я и не могу простить ему! – воскликнул Ян.

Но дальнейший разговор был прерван фырканьем лошадей. Во мгле показались сани и остановились возле Букоемских. Из саней выскочил Тачевский и приказал вознице сойти.

Мужик взглянул на Букоемских, окинул быстрым взглядом Тачевского и Циприановича и не произнес ни слова, только на лице его отразилось огорчение, и, повернувшись на минуту к лошадям, он перекрестился.

Потом они втроем начали переносить раненых и укладывать их на епанчи. Букоемские сначала протестовали против участия в этой процедуре Яцека, но тот заметил им:

– А если бы вы ранили меня, неужели вы оставили бы меня без помощи? Ведь это просто шляхетская услуга, которую нельзя не оказать и которую нельзя не принять.

И они замолчали, так как он тронул их этими словами, а вскоре все четверо удобно расположились в широких санях на соломе, где им сейчас же стало теплее.

– Куда ехать? – спросил мужик.

– Подожди. Захватишь еще одного, – отвечал Циприанович.

И, повернувшись к Яцеку, прибавил:

– Ну, милостивый государь, пора и нам!

Но Тачевский взглянул на него почти дружеским взглядом:

– Эй! Лучше нам отказаться. И то, что случилось, бог знает зачем было нужно, а вы вступились за меня, когда эти господа набросились на меня все сразу. Зачем нам драться?

– Мы должны и будем биться, – холодно ответил Циприанович. – Вы оскорбили меня, да если бы и не оскорбили, то теперь дело идет о моей репутации, понимаете? Хотя бы это был мой последний час, хотя бы я должен был сложить голову, все равно мы должны драться!

– Что ж! Пусть будет так, но это против моей воли! – ответил Яцек.

И сабли скрестились. Хотя и менее сильный, чем Букоемские, Циприанович был значительно ловчее их. Видно было, что он обучался у лучших учителей и упражнялся не только на ярмарках и в трактирах. Он наступал ловчее, а отбивал лучше и вернее. Тачевский, в сердце которого уже не было ни малейшей вражды и который хотел бы уже ограничиться уроком, данным Букоемским, начал хвалить его.

– С вами это совсем другое дело, – отозвался он. – Не всякий положит вас.

– Жалко, что не вы! – ответил Циприанович.

Он вдвойне обрадовался, во-первых, похвале, а во-вторых, возможности ответить, ибо разговаривать во время поединка позволяли себе только самые опытные фехтовальщики, а вежливый разговор считался при этом за верх утонченности. Все это возвышало Циприановича в его собственных глазах.

И он с новым жаром начал наступать на противника. Но после нескольких скрещений он должен был признать в душе преимущество последнего. Тачевский парировал удары как бы нехотя, но с величайшей легкостью и вообще держался так, точно это был не поединок, а простое упражнение в фехтовальном искусстве. Видимо, ему хотелось убедиться, что умеет Циприанович и насколько он опытнее Букоемских, а узнав все это, он был совершенно уверен в себе.

Понял это и пан Станислав, а потому радость его моментально исчезла, и он начал наступать горячее. Но Тачевский вдруг сделал гримасу, как будто ему надоела эта забава, отразил удар, называемый «ошибочным», налег на противника и через минуту отскочил в сторону.

– Получили, сударь! – сказал он.

Циприанович, действительно, почувствовал как бы холод в плече, но ответил:

– Ничего, ничего! Продолжайте!

И он снова налег, но в тот же самый момент конец сабли Тачевского раскроил ему нижнюю губу и разрезал кожу на подбородке. Пан Яцек отскочил во второй раз.

– Кровь! – произнес он.

– Ничего!

– Ну, если ничего, то слава Богу! – отвечал Тачевский. – Но с меня уже довольно, и я протягиваю вам руку. Вы дрались истинно по-рыцарски.

Циприанович был сильно возбужден. Постояв некоторое время, как бы колеблясь, оставить ли его в покое или продолжать, он наконец вложил саблю в ножны и протянул руку.

– Пусть будет так. Правду сказать, я действительно ранен.

С этими словами он коснулся левой рукой подбородка и с удивлением воззрился на кровь, обильно окрасившую ему руку и пальцы.

– Приложите снег к ране, а не то распухнет, – проговорил пан Яцек, – и идемте к саням.

С этими словами он взял его под руку и повел к Букоемским, которые молча смотрели на него несколько изумленным и в то же время осоловелым взглядом. Пан Яцек вызывал в них теперь глубокое уважение не только как отличный фехтовальщик, но и как рыцарь «великосветских манер», которых им недоставало.

Только после непродолжительного молчания Матвей обратился к Циприановичу:

– Ну как ты себя чувствуешь, Стах?

– Отлично. Я мог бы пойти и пешком, но предпочитаю на санях. Так будет скорее.

А Тачевский примостился боком возле него и крикнул вознице:

– В Выромбки!

– Куда? – спросил Циприанович.

– Ко мне. Там вам будет не очень удобно, но ничего не поделаешь. В Белчончке перепугались бы дамы, а у меня сидит сейчас ксендз Войновский, который перевяжет вам раны, ибо он очень опытен в этих делах. За вашими лошадьми можно будет послать, и тогда вы поступите по своему усмотрению. Я попрошу его преподобие съездить в Белчончку и осторожно сообщить там о случившемся. – Тут пан Яцек задумался, а через минуту добавил: – Ой! Беда была не раньше, а только теперь начинается… Эх, и нужно же вам было настаивать на этом поединке!

– Правда! Мы настаивали, – отвечал Циприанович. – Это могу подтвердить и я, и Букоемские подтвердят.

– Подтвердим, хоть плечо у меня страшно болит, – с легким стоном отозвался Марк. – Ох и попотчевали же вы нас, чтоб вас…

До Выромбок было недалеко. Вскоре они завернули за плетень, где встретили шагавшего по снегу ксендза Войновского. Тревожась за своего любимца, он не мог дольше усидеть и вышел навстречу.

Увидев его, Тачевский соскочил с саней, а ксендз поспешно направился к нему, но, видя, что он цел и невредим, воскликнул:

– Ну как?

– Да вот привез всех! – ответил Яцек.

Лицо старика на мгновение прояснилось, но сейчас же снова омрачилось, когда он заметил на санях перепачканных кровью Букоемских и Циприановича.

Он всплеснул руками.

– Всех пятерых? – воскликнул он.

– Пятерых!..

– Попущение Божеское!

А затем старик обратился к раненым:

– Как же вы себя чувствуете?

Все приподняли шапки, кроме Марка, переломленная ключица которого не позволяла ему шевелить не только правой, но и левой рукой. Он только застонал и произнес:

– Да, здорово он нас приправил, нечего сказать!

– Ничего! – отозвались остальные.

– Будем уповать на Бога, что все обойдется, – отвечал старик. – А теперь домой! Домой, как можно скорее. Я вас живо перевяжу.

Он приказал саням трогаться, а сам поспешно зашагал вместе с Тачевским вслед за ними. Однако он на минуту остановился, радость снова засияла на его лице, и, обняв вдруг за шею Тачевского, старик произнес:

– Дай обнять тебя, Яцек! Ишь привез полные сани, точно снопов!

А Тачевский поцеловал ему руку и ответил:

– Они сами этого хотели, ваше преподобие.

А ксендз положил руку ему на голову, точно собираясь благословить, но потом спохватился, что это непристойно его сану, и, сурово взглянув на него, сказал:

– Только не думай, что я похвалю тебя за это. Твое счастье, что они сами хотели, но все-таки соблазн остается!