Плакала Бася, плакал благоразумный пан Заглоба, плакал и Мушальский, несравненный лучник, только у Нововейского глаза были сухие, ему уже и слез не хватало. Когда же стал он рассказывать, как подошел к Дунаю, почти что к самому Текичу, и там, под самым носом ордынцев и султана, польских татар разгромил, а зловещего Азью, сына Тугай-бея, в плен забрал, оба старых рыцаря зазвенели саблями и закричали:
– Давай его сюда! Здесь, в Хрептеве, он должен погибнуть!
На это ответил Нововейский:
– Не в Хрептеве, но в Рашкове погиб он, там, где ему и надлежало, а смерть ему здешний вахмистр придумал, и была она не из легких.
Тут рассказал он, сколь мучительную смерть принял Азья, Тугай-беев сын, а они слушали с ужасом, хотя и без сожаления.
– Что Господь Бог за преступление карает, это дело известное, – сказал наконец Заглоба, – странно, однако, что дьявол так плохо слуг своих защищает!
Бася вздохнула благочестиво, подняла глаза к небу и, минуту поразмыслив, ответила:
– А ему силы не хватает могуществу Господа противостоять!
– О, вы, ваша милость, в самую точку угодили! – вскричал Мушальский. – Да будь дьявол – избави Бог, конечно, – сильнее Господа Бога нашего, тогда всякая тебе справедливость, а с нею и Речь Посполитая исчезли бы с лица земли!
– Я оттого и турков не боюсь, что, primo[126], они сукины сыны, a secundo[127], сыны Велиала, – ответил Заглоба.
Все замолчали. Нововейский сидел на лавке, уронив руки на колени, стеклянными глазами уставясь в землю.
– Тебе, однако, должно бы полегчать, – обратился к нему Мушальский, – справедливая месть – большое все же утешение.
– Скажи, сударь, тебе и в самом деле полегчало? Лучше ли тебе нынче? – выпытывала Бася полным сострадания голосом.
Исполин помолчал немного, словно пытаясь разобраться в собственных мыслях, и наконец ответил, как бы и сам удивленный, и очень тихо, почти что шепотом:
– Вообразите, судари, Бог мне свидетель, я тоже думал, полегчает мне, когда я его убью… И я видел его на колу, видел, как глаз ему буравом сверлили, и уверял себя, что мне теперь легче, а меж тем неправда это! Неправда!
Нововейский обхватил руками горемычную свою голову и проговорил сквозь стиснутые зубы:
– Легче было ему на колу, с буравом в глазу, легче с горящими ладонями, нежели мне с тем, что сидит во мне, о чем думаю, о чем помню ежечасно. Единственно смерть для меня утешение, смерть, смерть – вот что!..
При этих словах его Бася – сердце у нее было смелое, солдатское – встала вдруг и, положив несчастному руку на голову, молвила:
– Пошли тебе Бог смерть под Каменцем, верно ты говоришь, единственно смерть для тебя утешение!
Он же закрыл глаза и стал твердить:
– О, да-да! Вознагради вас Бог!..
В тот же вечер все двинулись в Каменец.
Бася, выехав за ворота, еще долго, очень долго оглядывалась на крепость, сиявшую в свете вечерней зари, наконец, осенив ее крестом, сказала:
– Дай Бог нам с Михалом еще воротиться к тебе, милый Хрептев!.. Дай Бог, чтобы ничего худшего нас не ожидало!
И две слезинки скатились по лицу ее. Странная грусть стиснула у всех сердца – в молчании поехали дальше.
Тем временем опустились сумерки.
До Каменца ехали медленно из-за большого обоза. В нем были фуры, табуны коней, волы, буйволы, верблюды; воинская челядь присматривала за стадами. Кое-кто из челядинцев и солдат женился в Хрептеве, так что и женщин доставало в обозе. Войска было столько же, сколько у Нововейского, к тому еще двести человек венгерской пехоты – отряд, который маленький рыцарь снарядил и обучил на свой кошт. Опекала его Бася, а командовал им бывалый офицер Калушевский. Истинных венгров в пехоте той вовсе не было, а венгерской она звалась потому лишь, что снаряжение там было мадьярское. Подофицерами служили там солдаты-ветераны из драгун, а рядовыми – бывший разбойный люд и грабители, схваченные и приговоренные к виселице. Им даровали жизнь с условием, что они станут верой и правдой служить в пехоте и храбростью загладят давние свои грехи. Были средь них и охочие; покинув овраги, пещеры и всякие иные разбойничьи прибежища, они предпочли пойти на службу к хрептевскому Маленькому Соколу, нежели чуять меч его, нависший над своими головами. Был то народ не слишком послушный и не совсем еще обученный, однако же отчаянный, привыкший к невзгодам, опасностям, да и к кровопролитию тоже. Бася очень любила эту пехоту, как Михалово дитя, и в диких сердцах пехотинцев вскоре проснулась привязанность к этой милой и доброй женщине. Теперь они шли подле ее коляски с самопалами на плече и саблями на боку, гордые тем, что охраняют ее, и готовые яростно защищать Басю в случае, ежели бы какой чамбул встал у них на пути.
Но путь был покамест свободен; Володыёвский все предусмотрел, да и слишком любил он жену, чтобы из-за промедления подвергать ее опасности. Так что путешествие совершалось спокойно. Выехав после полудня из Хрептева, они ехали до вечера, затем всю ночь и на другой день, тоже после полудня, увидели пред собою высокие каменецкие скалы.
При виде этих скал, при виде крепостных башен и бастионов, украшавших их вершины, бодростью преисполнились сердца. Казалось, единственно рука Божья может разрушить орлиное это гнездо, свитое на заросшей лесом вершине скалы, окруженной петлею реки. День был летний, чудесный; колокольни костелов и церквей, глядящие из зарослей, светились как гигантские свечи; спокойствие, безмятежность, радость возносились над светлым этим краем.
– Знаешь, Баська, – сказал Заглоба, – басурманы не раз уж грызли эти стены и всегда зубы себе об них ломали! Я и сам не однажды видел, как они деру давали, за морду держась от боли. Дай Бог – и нынче так будет!
– Дай Бог! – подхватила просиявшая Бася.
– А еще побывал тут один ихний, Османом звали. Было это, как сейчас помню, в году тысяча шестьсот двадцать первом. Приехал, шельма, с той стороны Смотрича, от Хотина, глаза выпучил, пасть разинул, смотрел, смотрел, а потом и спрашивает: «Эту крепость кто так укрепил?» – «Господь Бог!» – отвечает визирь. «Так пусть ее Господь Бог и берет, а я не дурак!» С тем и воротился.
– И очень даже быстро ворочались! – вставил Мушальский.
– Разумеется, быстро, – подхватил Заглоба, – мы их копьями в зад к тому поощряли, а меня после рыцари на руках к пану Любомирскому отнесли.
– Так вы, сударь, выходит, и под Хотином были? – спросил несравненный лучник. – Уму непостижимо, где вы только не побывали и каких только подвигов не свершили!
Заглоба немного обиделся:
– Не только был, но и рану получил, каковую тебе, сударь, ежели любопытно, ad oculos[128] готов продемонстрировать, но отойдем в сторонку, перед пани Володыёвской хвалиться мне тем не пристало.
Знаменитый лучник тотчас смекнул, что над ним подтрунивают, и, не будучи в силах состязаться с Заглобой в остроумии, почел за благо ни о чем более не спрашивать.
– Истинную правду ваша милость говорить изволит, – переменил он разговор. – Когда слышишь, как люди болтают: «Каменец не снаряжен, Каменец не выстоит», просто страх берет, а как своими глазами Каменец увидишь, так, право же, дух укрепляется.
– К тому же Михал в Каменце будет! – вскричала Бася.
– И пан Собеский, глядишь, подкрепление пришлет.
– Слава Богу! Не так уж плохо! Не так плохо! И хуже бывало, а мы не дались!
– Пусть бы и худшее стряслось, главное дело – запала не терять! Не съели нас и не съедят, покуда дух наш жив! – заключил Заглоба.
От наплыва радостных этих мыслей они замолкли, но молчание их было прервано самым печальным образом. К Басиной коляске приблизился вдруг верхом Нововейский. Лицо его, обычно мрачное и хмурое, было ясным и безмятежным. Улыбка не покидала его, а глаза устремлены были на сияющий под солнечными лучами Каменец.
