– Я знаю его, – я торжествующе подняла глаза и развернула планшет в сторону Марка и Питера, – Михаил Перх был одним из пилотов нашей исследовательской группы. Вероятно, он меня не вспомнит, но попробовать стоит, я должна с ним поговорить.

Питер моментально подскочил на месте и перехватил устройство. Его глаза заблестели от возбуждения.

– Ты уверена? – спросил он.

– Абсолютно.

– Михаил Перх, – прочитал Марк, перегнувшись через его плечо. – Пятьдесят восемь лет. Пятьдесят четвертая каста. Стаж пилотирования – тридцать два года. – Он склонился сильнее и быстро заводил пальцем по экрану. – Была семья, жена и два сына, из них всех остался в живых только он. В день воздушной атаки попал под бомбардировки, но его, видимо, вовремя вытащили. Остался без глаза, треть кожного покрова уничтожена сильными ожогами. Находится у нас в сороковом медицинском отсеке. Психическое состояние отмечено как крайне нестабильное.

Марк неуверенно взглянул на меня, проведя тыльной стороной ладони по взмокшему лбу.

– Ты правда хочешь поговорить с ним? Мы не можем знать наверняка, как он отреагирует…

– Плевать, как он отреагирует, – прервал его Питер. – Если это поможет нам понять, что случилось на Мельнисе, то я готов снять с него остальные семьдесят процентов кожного покрова, пока он не расскажет все, что знает.

Меня передернуло, в то время как по лицу Марка прошла тень. Питер закатил глаза.

– Я выражался фигурально, ясно? Другими словами, я согласен с Марией – нам стоит попробовать.

Не выпуская планшета из рук, он быстрыми шагами направился к выходу и резко распахнул дверь.

– Прошу прощения, что прерываем ваши интимные беседы, – громко огласил он, с мнимым сожалением оглядывая Алика, который едва успел отскочить в сторону, – но, кажется, мы нашли следующего бедолагу для наших пыток и намерены прямо сейчас нарушить его покой.

Андрей поднял на него тяжелый взгляд. Он выглядел уставшим… и подавленным. Настолько, что, когда наши глаза встретились, у меня защемило сердце.

– Ты узнала кого-то? – спросил он.

Я кивнула:

– Не уверена, что он узнает меня, мы едва знакомы, но…

– Это лучше, чем ничего, – закончил за меня Алик.

В его глазах отражалось все, что было мне так необходимо: сочувствие, поддержка, доброта вперемешку со смущением. И при этом ни капли осуждения, сомнения или враждебности. Неожиданно я почувствовала невероятное облегчение от того, что, даже узнав правду о вчерашнем вечере, Алик не изменил свое мнение обо мне. Я с удивлением обнаружила, как, оказывается, мне было важно, что он подумает, и как сильно я нуждалась в нем сейчас – в единственном человеке в Диких лесах, в компании которого я ощущала себя в безопасности.

Сороковой отсек находился недалеко от зала с десятками боксов, где я очнулась вчера. То ли оттого, что места в Диких лесах было достаточно, то ли оттого, что Михаил Перх был особенным пациентом – ему выделили отдельную палату.

В течение нескольких минут, пока мы шли, Алик болтал без умолку о выживших на Мельнисе, о блестящих условиях их содержания в Диких лесах, о том, сколько фантастически сложных операций уже успели провести местные хирурги и сколько их еще предстояло впереди. Я понимала, что он делает это, надеясь разрядить обстановку, за что была ему бесконечно благодарна. Андрей, сославшись на срочные дела, ушел. Марк задержался где-то по дороге и лишь Питер Адлерберг следовал за нами по пятам, и не думая обделить своей приятной компанией. Он шел чуть в отдалении, по правую руку от Алика, то и дело морщась и закатывая глаза при каждом упоминании очередных подвигов здешних врачей и невероятной выносливости пациентов, и явно с трудом сдерживался от язвительных комментариев.

Питер был почти на две головы выше Алика, в грубых лучах искусственного освещения его резкий профиль особенно выделялся на фоне белоснежных стен. Он, без сомнений, осознавал свою привлекательность. Это было видно в том, как он двигался – всегда порывисто, но при этом элегантно и уверенно; как говорил – легко, громко, слаженно, с долей иронии, и обязательно при этом смотря оппоненту прямо в глаза; как смеялся – холодно, надменно и звонко, слегка запрокидывая голову. Искоса бросая на Питера редкие взгляды, я невольно залюбовалась его жестокой красотой. Он, конечно, тут же это заметил и, поймав мой взгляд, одарил такой ледяной самодовольной полуулыбкой, от которой у меня моментально похолодело внутри.

– Мария. – Резко остановившись у одной из многочисленных дверей, Алик повернулся и взволнованно посмотрел на меня. Я с удивлением подняла глаза, осознав, что пропустила мимо ушей все, что он рассказывал мне последние пару минут. – Есть кое-что, о чем я должен тебя предупредить. Это касается… касается состояния всех, кого нам удалось спасти.

– Ты о чем?

– Андрей уже упоминал, что события тех дней серьезно травмировали большинство из выживших. Мы предполагаем, что во время допросов кристанские миротворцы пытали их. И делали это крайне жестоко. Это сильно сказалось на их психологическом состоянии…

– Алик, я читала отчет по Михаилу Перху и видела пометку о нестабильности. Он потерял семью. В свое время я пережила подобное. Думаю, я смогу найти нужные слова, если ты об этом…

Я потянулась к двери, но, сделав шаг в сторону двери, Алик преградил мне путь.

– Я не об этом, – тихо сказал он, подняв на меня мрачный взгляд.

– Он хотел сказать, что все, кто выжил, сошли с ума, – просто изложил Питер и, усмехнувшись, обратился к Алику. – А я все думал, когда ты наконец упомянешь об этой незначительной детальке в своих хвалебных одах нашей медицине.

Я изумленно посмотрела на Адлерберга:

– Что значит – сошли с ума?

– Это означает, что они безумны, Мария. Сошли с ума, чокнулись, поехали крышей – выбирай формулировку, что тебе по вкусу. В любом случае все это будет означать именно то, что мы и хотим тебе сказать, – ответил парень, посмотрев на меня так, будто я и сама была умалишенной.

– Мы подозреваем, что дело в химическом оружии, – озадаченно продолжил Алик. – Вероятно, миротворцы использовали ядовитый газ, поражающий клетки мозга, влияющий на сознание и память… Мы надеемся, что это ненадолго. Время и правдивые воспоминания помогут им восстановить картину реальности.

– Сколько? – Мой собственный голос показался мне чужим. – Сколько тех, кто остался в сознании, из всех, кто выжил?

Алик прерывисто вздохнул, нервно проведя рукой по волосам.

– Только ты, – наконец выдавил он, и это явно стоило ему больших усилий. – Ты единственная, чей разум не пострадал. Именно поэтому мы так нуждаемся в тебе. Вероятно, ты – наша единственная и последняя надежда докопаться до правды.

Я ощущала себя так, будто земля ушла из-под ног. Меня разом охватило головокружительное тошнотворное чувство.

– Андрей говорил, что вы допрашивали тех, кто остался в живых… что вы от них узнали о событиях на Мельнисе до взрыва, что их показания во многом сходятся, а значит, это правда! А сейчас вы заявляете о каком-то коллективном помешательстве?!

– Мы допросили каждого, кто был хоть в какой-то степени вменяем, чтобы понять наши вопросы. Мы продолжаем это делать и сейчас, – спешно ответил Алик. – Многое из того, что мы узнали из их рассказов и в чем их показания совпадают, похоже на правду. Мы склонны в это верить. Например, в то, что кристанские миротворцы были на Мельнисе несколько дней, что они допрашивали жителей базы, что они кого-то искали… Это подтверждают и наши данные.

– Если показания кажутся вам логичными, в чем проявляется их безумие?

Бросив на меня пронзительный взгляд, Питер прислонился спиной к стене у двери и скрестил руки на груди.

– Сначала мы не понимали, – на удивление серьезно ответил он. – Те, кто выжил, вели себя вполне нормально. Были несколько человек, что отрицали смерть близких, проявляли излишнюю агрессию, но мы списывали это на психологическую травму. А потом… потом даже те, кто поначалу был в здравом уме, начали вести себя все более и более странно. Они разговаривали с покойными родственниками и знакомыми и не верили нам, когда мы говорили, что рядом никого нет. Периодически они словно и вовсе забывали о том, что с ними произошло, где они находятся, и от страха впадали в истерику. В самых тяжелых случаях некоторые из пострадавших и вовсе забывали, кто они на самом деле, назывались чужими именами, рассказывали истории, которых с ними никогда не происходило, и делали это настолько правдоподобно и убедительно, что мы перестали понимать, где правда, а где извращение сознания. И тогда нам пришлось…