– Дай взглянуть, – просит мать, пытаясь вырвать его у меня из рук.
И впервые в жизни я отказываю, обхватывая сосуд пальцами.
– Пожалуйста, продолжай, Авнер, – прошу я.
– Одна благородная дама из Кафрисина прислала мне куски голубого камня, из которого, по ее словам, можно было сделать блестящее небесно-голубое стекло для флаконов духов. Материал казался синим, даже когда я формировал сосуды, правда, со странным оттенком фиолетового, но, когда стекло остыло, небесно-голубой цвет превратился в ночь.
– Без дарованной ночи не наступит новый день, – отвечаю я, отдавая его обратно.
Он отказывается.
– Каждый стеклодув мечтает, чтобы его работа попала в благодарные руки.
И хотя я понимаю, что нужно из вежливости настаивать на возвращении вещицы, мне нравится черное стекло.
– Hodaya, Авнер, – благодарю я. – Никогда не видела ошибки красивее.
За ужином imma громко чавкает и облизывает пальцы. Обычно она клюет пищу, как воробей, и мне интересно, что вызвало такой аппетит.
Когда с едой покончено, Авнер передает матери подарок – бирюзовую стеклянную булавку для мантии, которую она носит поверх туники. Она крутит ее, полупрозрачная бирюза ловит свет. На одном конце приварена острая серебряная основа для застежки. Ее длина всего с большой палец, но на каждой стороне выгравированы в мельчайших деталях фрукты, что украшают одежду первосвященника, – три граната.
– По крайней мере полезная вещица. Приколите, – говорит она, и я направляюсь помочь, но она отдает подарок Бейле. Та убирает простую кость, которая прикрепляет мантию к тунике, и заменяет ее фигурной стеклянной булавкой.
– Тмина многовато, – сообщает мать, макая лепешку во вторую миску с тушеной ягнятиной.
Она вытирает подбородок влажной тряпкой, отпивает глоток вина и набивает рот инжиром, пропитанным соком рожкового дерева, бормоча, как все вкусно, пока жует. Никогда не видела, чтобы она так ела. Тем более то, что готовлю я.
– Прости, – говорит она, прикрывая полный рот рукой. – Точно так же было, когда я вынашивала тебя. В первые три месяца срока мела все подряд.
Она раскусывает соленые каперсы, высасывает их внутренности, избегая моего взгляда и делая вид, что не знает, почему я пошатнулась.
– Почему ты не сказала, что понесла, мама? – спрашиваю я, попавшись в ловушку, как доверчивый ягненок.
– Вы, кроме Авнера и стекла, ничего не видите. Куда уж мне со своими новостями?
– Mazala tava! – желает всего наилучшего Захария, первым придя в себя.
Бейла настороженно ждет распоряжений. В животе у меня все переворачивается, комната плывет перед глазами. Авнер нервно откашливается.
В голове мелькают тысячи воспоминаний: о каждой бусине, пришитой аккуратнее моей, о каждой лепешке, идеально раскатанной, рядом с моими, неровными, об огромных клубках спряденных крепких, ровных нитей.
Не слушая совета Коринны, я раскрываю тайну:
– У меня шесть дней задержка месячных.
Мать смотрит на Захарию, который кивает.
– На нас снизошло благословение!
Она воздевает ладони к небу, восхваляя Ribon Alma.
– Мальчики будут почти ровесники, – сообщает она, стараясь не думать о девочках.
Она тянется ко мне и целует в лоб.
– Когда мне объявить об этом? – спрашивает мать, считая новость своей.
Но я так жажду от нее поощрения, что радуюсь ее восторгу.
– Подождем, пока не пройдет три месяца, Цова, – отвечает Захария.
– Лучше перестраховаться, – кивает imma, соглашаясь с зятем. – В конце концов, это же Элишева.
Авнер прислоняется к стене. В руке у него глиняная трубка, из которой поднимается дым аира, сладкий, резкий запах которого подхватывается горным ветерком. У курящего аир кружится голова и развязывается язык. Авнер вдыхает дым, пока он не улетает к звездам. Я трепещу от желания и от стыда. Встряхиваюсь, чтобы прийти в себя. Коринна предупредила, что вынашивание ребенка вызывает у женщины много странных чувств.
Я проскальзываю в дом и беру черный стеклянный сосуд, стоящий на полке рядом с глиняными кувшинами. Приглушенный свет глиняной лампы на рабочем столе отражается от него глянцевым блеском. Сосуд столь же прекрасен, как и при солнечном свете. Или прекраснее.
В молитвах мы всегда гоняемся за белым. А где же молитвы об окутывающем утешении тьмы?
«Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся»[29].
– Но, если бы не тень, где бы мы отдохнули от солнца? – говаривала бабушка, поправляя скрученный пояс моей туники.
Я касаюсь щекой гладкого прохладного сосуда.
В дверях мелькает тень. Авнер.
– Ta’heh! Ta’heh!
Он извиняется за то, что меня напугал.
Кожу окутывает жар его тела. Я отступаю прочь и спотыкаюсь. Сосуд выскальзывает из рук. Но он ловок, в мгновение ока подхватывает вещицу. Ловит одной рукой.
Он снова передает мне сосуд, и я раскрываю ладони. Он кладет вещицу мне в ладонь и сжимает мои пальцы. Надо высвободить руки, но я мешкаю. Он так похож на мужа. А кто не похож? Я отдергиваю руки.
– Надо бы сделать еще один, – говорит он. – Или несколько, но немного. Пробовал повторить, но безуспешно. Всю жизнь я повторяю свои ошибки. А эту не могу.
Он смеется, выдыхая ароматный дым.
– Научи меня работать со стеклом, – набравшись смелости, прошу я. Может, назло матери. Или захотелось произвести на него впечатление. Или надышалась дымом из его трубки.
Он кладет трубку на стол и складывает руки на груди. Кажется, раздумывает без насмешки и сомнения.
– Это тяжкий труд. До боли, до пота. Чуть зазеваешься – получишь ожоги.
Коринна предупредила меня, что в первые три месяца беременности могут возникнуть новые ощущения. Когда я вижу Авнера, тело охватывает жаром. Сосуд в руке нагрелся и грозится выскользнуть из ладони.
– Sh’lama, Авнер. Спокойной ночи.
– Конечно. Ta’heh, – в третий раз извиняется он.
В дверях он встречает Бейлу. Ко мне ее привело шестое чувство – нюх на тех, что крадутся по ночам.
Авнер останавливается и поворачивается ко мне.
– Если Захария разрешит, я тебя научу.
Если тело матери раздается и созревает с растущим ребенком, то мое нет. Ни кровотечения, ни выкидыша, ничего, что подсказало бы, в чем дело. Мой брат, Цадок, после обрезания получает имя, а у меня вот уже девять месяцев ни ребенка, ни месячных.
Я и нежно люблю этого ребенка, и завидую его появлению. Маленького, но уже мужчину, обожаемого родителями, его милые черты, крохотные пальчики, сжимающие материнскую грудь, ее радость при кормлении.
Не люблю возвращаться домой, но, кажется, только я могу успокоить Цадока, он тянется ко мне, вызывая ревность матери. И не обожать его невозможно.
Когда у братика прорезается первый зуб, я учу его произносить имя. Он краснеет от натуги и выпаливает:
– Цад!
Хлопая в ладоши, я снова и снова повторяю его имя, чтобы запомнилось, несмотря на возражения мамы.
В тот вечер, когда брат делает первые шаги, поднимается ветер, деревья хлещут друг друга ветвями и качаются. Я тоже в ярости. Взяв семечко одуванчика, хранившееся в мешочке под циновкой со времен помолвки, я, как в детстве, выхожу в бурю. Стряхнув семя с кончиков пальцев, я кричу ветру о своем отчаянии. На мои молитвы не ответили. Наверное, их даже не слышали.
Когда я чуть позже здороваюсь с Захарией, он протягивает ко мне руку, снимает что-то с туники и, как много месяцев назад, показывает семечко одуванчика.
– Не надо, – отталкиваю я руку.
Я лежу одна на тюфяке, разглядывая черный сосуд, подарок Авнера.
Неужели он следит за мной, как змея, подкрадывающаяся в лунном свете? Или это глаз, который видит мою печаль и не отводит взгляда?
Я роняю руку на тюфяк. Тело ноет от ожидания, устав надеяться. Терпеть позор из-за того, что Властитель мира благословляет всех женщин, кроме меня.
