В целом жить в отцовском особняке мне было вполне комфортно. Папе проще было уступить моим капризам, чем строжиться и воспитывать меня, все мои няньки и гувернантки также не пытались заставлять меня делать то, что мне не нравится, ведь я в конце концов – дочь графа Домбровского и моей основной задачей в этой жизни будет выгодно выйти замуж и рожать наследников моему родовитому мужу.
Ну и, как показал опыт, мое положение и титул автоматически делали из меня красавицу, существенно повышая мой рейтинг невесты. Род у нас был древний, аристократический. Хоть и далекий от самых привилегированных, причем далекий и в смысле расстояния (от нас до столицы неделю в карете трястись надо), так и в смысле расположения к нам правящей семьи. Наше поместье графа Домбровского находилось на окраине, очень далеко от столицы. Постепенно развитие транспорта вроде поездов, несколько сокращало путь из одного конца княжества в другое, но до нашей глуши железная дорога пока не добралась, перемещаться приходится по старинке – в карете. Впрочем, относительно недалеко от нас находилось море и можно было также сократить часть дороги, отправившись по морю. например, на корабле.
Так что родственные связи у нас нередко были ограничены за счет далеких расстояний. Сложно поддерживать эти самые связи, когда для того, чтобы пообщаться с родней, необходимо несколько дней трястись по ухабам в карете, либо ненамного меньше – мучиться от морской болезни на борту корабля. Ну и, исходя из всего этого, ничего удивительного нет в том, что с маминой родней я знакома не была. Вроде был где-то далеко какой-то двоюродный дядька, но мы никогда не виделись. По слухам, мамин род вроде даже обладал зачатками какой-то магии. Прабабка была то ли ясновидящей, то ли предсказательницей. Но ни маме, ни мне ничего из этого не передалось. А про остальных родственников я не в курсе.
Папенькин род магией не обладал вообще. Тем не менее в наших краях мы все же пользовались определенным авторитетом, что называется: на безрыбье и рак – рыба. Но то соседи – такие же богом забытые рода, пусть даже и аристократические. Поэтому было весьма удивительно, что едва мне исполнилось семнадцать лет и я вошла в брачный возраст, к папеньке посватался не сосед-барон, а сам младший сын князя Всеволода Вяземского – княжич Инвар. Семейство Вяземских было в каком-то не очень дальнем родстве с императорским семейством и обладало всем, что положено столь обласканной императорским двором родовой ветви: положением, связями, состоянием и даже магией. Инвар Вяземский был завидным женихом, и поэтому я, будучи, хоть и наивной, но не совсем идиоткой, весьма сомневаюсь в том, что княжич стал жертвой моей несравненной красоты, делая моему отцу предложение, от которого было сложно отказаться. Хотя бы потому, что до момента сватовства мы и не виделись ни разу.
В тот день прибежала ко мне запыхавшаяся от быстрого бега служанка и выдохнула, что папенька срочно требует меня к себе в кабинет, добавив при этом, чтобы я оделась поприличнее, ибо сейчас у отца какие-то очень важные гости. Меня не особо вдохновила необходимость отрываться от своих важных дел и мчаться на аудиенцию к отцу. А дела были очень важные – я как раз дочитывала очередной любовный роман Мэри Марсо, закусывая его обалденно вкусными шоколадными конфетами, выписанными папенькой из самой столицы, и в этот момент как раз вот-вот главная героиня должна была поцеловаться с крутым мачо – красавцем-принцем. Но, судя по лицу служанки, дело было серьезное и промедление мне не простят. Пришлось, тяжко вздохнув, идти выбирать платье “поприличнее” и терпеливо ждать, пока моя личная служанка Глафира с горничной в четыре руки переоденут меня в это розовое суфле с рюшечками и соорудят из моих непослушных волос высокую прическу. Ну да, я в этом платье напоминала себе, да и окружающим, этакую пироженку, украшенную блестками и стразами. Но зато в нем меня невозможно было не заметить. Да я вообще была вся такая замечательная, ибо не заметить меня даже в толпе было очень сложно.
Не особо торопясь, я постучалась в кабинет к папеньке и, получив разрешение, вошла. Помимо графа в кабинете было еще двое. Невысокий седой мужчина в черном камзоле смотрелся весьма скромно на фоне стоящего рядом с ним молодого парня. На вид седому было лет пятьдесят, но, судя по значку магического сообщества на груди, это был маг, а маги живут долго, так что вполне возможно, что ему и все сто пятьдесят. Что касается молодого, то, судя по виду, он был ненамного старше меня. Может быть, лет на пять. В нем уже не было юношеской мягкости, но и особо зрелым его нельзя было назвать. Высокий, широкоплечий и подтянутый, он радостно улыбался обаятельнейшей улыбкой… пока не увидел меня. Его улыбка сразу как-то потухла, а в глазах промелькнуло что-то вроде паники. Впрочем, мне, наверное, все это показалось, потому что почти сразу его лицо стало невозмутимым, а улыбка вернулась, но уже какая-то… вежливая, официальная. Так улыбаются аристократы на приеме своим недругам.
Я сделала реверанс, впрочем, не особо глубокий и, возможно слегка корявый (ненавижу уроки этикета с этими их реверансами и книксенами), а папа представил меня гостям, а их – мне. Седой оказался графом Владимиром Пинским, а вот молодой – тем самым знаменитым княжичем Инваром Всеволодовичем Вяземским, о котором мне Виленка все уши прожужжала. Нет, она его тоже не видела ни разу, но ей рассказали ее подруги, которым рассказали их подруги, которые присутствовали на последнем балу у Вяземских в их столичном доме. И, если верить этим самым подругам подруг, княжич был образцом красоты, силы, мужества и благородства и прочее-прочее, так что от сладости скулы сводило, хоть я и люблю сладенькое. Но не сладеньких мужчин же. В книжках вон главные герои все – мужественные, крепкие и ни капельки даже не слащавые. Да и, честно говоря, мне во все эти сказки очарованных девчонок слабо верилось, так как могла себе представить, насколько обросли подробностями эти слухи по мере продвижения их из уст в уста. Как в игре про магический переговорник. Эти переговорники уже появлялись у особенно обеспеченных людей, но работали пока не очень хорошо, сильно искажая речь говорящих.
Тем не менее, надо сказать, княжич был и правда симпатичен. Не смазливой такой красотой, а просто приятный, довольно крепкий мужчина с обаятельной улыбкой. И вовсе даже я на него не запала. И совсем даже не была очарована. Просто где-то там в груди растекалось тепло и скатывалось куда-то в низ живота горячей волной. Мне хотелось смотреть в эти красивые… ну симпатичные серые глаза, чувствуя, как меня затягивает его взгляд, постепенно из теплого и живого становящийся надменным и холодным. Как же мне хотелось стереть с его лица эту надменность и вернуть ту теплоту, что буквально секунду назад я успела заметить, ухватить, зафиксировать в своей памяти. Все слова разом вылетели из моей головы. Меня хватало только на то, чтобы стоять и улыбаться, пялясь на княжича.
– Сашенька, – обратился ко мне папенька таким сладким голосом, которого я у него и не припомню. Обычно мне доставалось только строгое “Александра”, и то в редких случаях, когда его светлость соизволит вообще заметить, что у него есть старшая дочь. – Сашенька, я не буду ходить вокруг да около, скажу тебе сразу: княжич Инвар попросил твоей руки. Сейчас мы договариваемся о дне свадьбы. Помолвка будет завтра.
Это было сказано так, будто это не моя жизнь делает резкий поворот, а папенька выгодно прикупил нового коня и радостно делится удачной покупкой в кругу семьи. Меня несколько покоробило то, что у меня даже не спросили согласия на этот брак, а просто обухом по голове огорошили такой новостью, поставив перед фактом. Но я настолько обалдела от улыбки и взгляда этого симпатяги, что не обратила на это никакого внимания. Да и какие могут быть сомнения? Конечно, я согласна! Я не могла ничего ответить, просто стояла и глупо улыбалась во все свои тридцать два зуба. Княжич же снова начал мрачнеть. Прилепленная на его лице улыбка становилась все более искусственной, а панику в глазах ему уже сложно было прятать. Папенька, похоже, понял, что пора прекращать это представление и отправил меня к себе готовиться к завтрашней помолвке. На подгибающихся ногах я выплыла из кабинета, старательно (хоть и не очень успешно) пытаясь не свернуть по дороге статуэтки, стоящие по обе стороны от двери. Их громкое “бамс” и “звяк” не смогло заглушить мое грохочущее набатом в груди сердце.