Шалаши, где занимались хиромантией, были увешаны изображениями и фигурами самых разных рук. Картонные, каменные, хрустальные… находились руки на любой вкус, линии на ладонях светились ультрафиолетовыми оттенками, отображая на деревянных досках вокруг сооружений странные символы. Призраки с закрытыми повязкой глазами все гладили ладони, осторожно очерчивая линии, словно писали картину.

А там, где гадали на костях, они висели на деревьях, их уносили рыбы, ковыряли птицы и жевали олени. Кости окутывала дымка фамильяров, они покачивались по мере того, как опадали яркие листья. На грудах костей мертвяки выцарапывали иероглифы, цифры и мелкие закорючки. Призраки эти носили белые маски, которые закрывали лишь половину лица, а руки облачены в латексные чёрные перчатки.

С правой стороны находились лавки, где гадали на хрустальном шаре, картах Таро и рунах. Там шалаши были сделаны из пурпурных тканей и листьев папоротника.

На одних прилавках блестели на свету купола хрустальные шары. Маленькие и большие, на золотых и серебряных витиеватых подставках переливались перламутром синие, розовые и фиолетовые шары. Стояли разные статуэтки животных с бриллиантами, горели белым прямоугольные фонарики. Под ними сидели на табуретах призраки в узорчатых платках и охватывали руками шары, оставляя зигзаги. На лбах колдунов были нарисованы раскрытые глаза.

Там, где гадали на картах и рунах, развесили огромные полотна, на которых были изображены размыто любовники, смерть, король и много других рисунков с карт. Полотна развевались на ветру, пока призраки в капюшонах делали расклады на деревянных столах, чьи ножки оплели гнилые ветви ив. Вокруг влачилось много камешков и кубиков с золотыми символами и буквами, дорожки к шалашам буквально состояли из них! Они тускло светились желтым, подсвечивали бледные тела безглазых сущностей, что сидели на прочных ветках шалашей.

Но главной особенностью этого Уровня являлась атмосфера… Она пробрала нас всех до костей, мне даже казалось, что все органы перестают функционировать.

Аура этого места была непонятной. Ощущалась пустота, заброшенность и тлен. Но тусклый свет от каждого шалаша вселял предвкушение, от этого чувства дрожали пальцы, шёл пар изо рта. Казалось, в этой пустоте нас ждёт ещё одна зацепка, которая прячется за товарами, гадает вместе с призраками и шепчет с елями. В тишине средь бормотания ведуний как будто вот вот должна раздаться фраза, которая приблизит нас к полной истории Броквена. В Гадальном проспекте находились какие-то обрывки пергамента, изуродованные портреты с зелёными слезами и растянутыми ртами, части стен и бюстов, платья, камзолы, бутылки из-под рома и вина, перья и чернильницы… Я чуяла, что этот хлам как-то связан с историей нашего аномального города.

— Не пугайтесь здешнего вида, Особенные, Елена Гостлен и Эйдан Тайлер, — молвили тихо Юла и Ула, нахмурившись и чуть надув губы. Они точно прочитали наши мысли насчёт ауры. — Большинство украденных вещей находятся на Гадальном проспекте. По ним Силентийцы делают прогнозы и проверяют полученную информацию. Также это было решение самой госпожи Амабель… Не бойтесь, подходите, сущности доверяют вам.

Эйдан остановился у шалаша с исписанными пергаментами, которые охраняли молчаливые белые кентавры. Он принялся ощупывать бумагу, пачкая пальцы в чернилах. Постепенно его зрачки сужались, а уста опускались.

Тайлер повернулся к Юле и Уле, тыкая в пергамент. Стало видно, как он побледнел. Голос Эйда подрагивал. Дымка сгустилась у его ног.

— А это чьи записи?

Подул холодный ветер, призраки словно замедлились, забарахлили. Купол в глазах раздвоился, я не смогла вздохнуть. Юла и Ула впервые коротко и чётко ответили:

— Записи из дневников основателей Броквена.

Знаете, наверное, мы ещё никогда так быстро не подбегали к прилавкам. Ребята начали рассматривать пожелтевшие от старости обрывки, пробегаться глазами. На глазах Мартиссы выступили слезы, Милтон даже снял очки, а Тела безуспешно старалась разобрать, что написано.

Бирюзовые волны стали темнее, послышался в ушах звук, похожий на скрип качелей. Сердце забилось чаще, я еле сглотнула. Уже не было слышно ни шороха костей, ни песен колдунов… Только скрип и куча мыслей, а перед глазами лишь фразы и предложения из записей. Неужели я вижу то, что оставалось в секрете много лет?.. Вот бы Филса сейчас очумела! Помнится, она хотела потрогать что-то из времён основания Броквена…

— Как плохо не уметь читать! — захныкала Марати, топая ногами по асфальту из рун. — Я же все так пропущу! Нечестно-нечестно-нечестно!

Кёртис взял дрожащую Телагею на руки, протискиваясь между Эйданом и Мартиссой. Юнок запрыгал за Револом.

— Каких годов эти записи? — он сузил глаза, наклоняясь к бумагам. — Писали основатели явно не о радужных облачках и мармеладных мишках… — в его голосе слышалась тревога. Телагея ещё больше напрягалась, вцепляясь в Керта.

— После первой Ночи Активации, Кёртис Револ, — мрачно проговорила Ула, а затем взяла из рук кентавров другие записи и положила к Кёртису. Почерк был рваный, острый и размашистый, я узнала из слов только дату — 13 июля 1735 года.

Мартисса ахнула. Её вздох слился со звоном колокольчиков. А Кертис распахнул глаза, мышцы его лица напряглись.

— Итальянский… — де Лоинз поежилась, только ближе разглядев острые буквы. От этого почерка прямо разило животным, настоящих страхом. Я так обычно писала в дневнике, когда испытывала ужасную тревогу и пугалась собственных мыслей.

— Самый, самый натуральный! — согласился Милтон, судорожно складывая руки замком и переводя взгляд на Керта. Он принялся вглядываться в каждый мускул Револа, прикусывая губы, что уже успели обветриться. Затем Крейз вопросил надрывно: — Чьи, чьи же это записи, Юла, Ула?

— Это записи прапрапрадедушки Кёртиса, бывшего Особенного патриотизма — Каскады Револа… — сказала вполголоса Юла, подлетая к ребятам. — Силенту удалось узнать из общения с почвой, что создал он их после несчастного случая, когда в попытке уехать из Броквена в командировку, получил обморожение, вызванное паранормальной активностью. Прочитайте же, Кёртис Револ.

Кёртис резко вдохнул пресный воздух, аккуратно беря пергамент. Прочитав две строчки, он неожиданно прикрыл рот рукой и часто заморгал. Мои темные волны осели на плечах Керта, дымясь.

— Что там, Кёртис? — я попыталась его хоть немного привести в себя, хлопая по локтям. Теперь Револ стал очень холодным, его капельки пота мгновенно замораживались. Судя по всему, там было что-то страшное…

— Прочитай вслух, Кёртис! — вскрикнул Эйдан, подходя к нему вплотную. Остальные сделали также, дыша прямо Револу на уши. Так, мы замкнули вокруг него маленький круг.

— Макаронный монстр… — икнул Керт, сжимая пальцами пергамент. — Это что вообще такое?..

— Что? Что там, товарищ Револ?! — Тела не оставляла попыток угадать буквы. — Прочитай, мы ничего не понимаем!

Кёртис закачал головой, несколько раз вдохнул и выдохнул. Он заговорил так хрипло, что у меня самой в горле пересохло, а связки сжались.

Потом Револ… начал читать:

— «Я устал. Я так устал находиться здесь, в этом чертовом Броквене. После того случая в лесу каждый мой день стал адом! Я не могу, мне стало так страшно быть в своем же городе… Каждую ночь я просыпаюсь от чувства, что в комнате кто-то есть и наблюдает за мной, а нахожусь в ней только я! Но я знаю, что не один… Сейчас лето, а иногда я чувствую холод, тот самый, который был в лесу… Я даже не могу выйти ночью на улицу и подышать, ведь боюсь, боюсь, что там меня поджидает Он. Но в комнате слышу скрипы, стуки, чьё-то дыхание… Каждую хренову ночь закрываю глаза, смирно лежу и молюсь, молюсь Господу, чтобы такой холодок исходил от Антонины, что легла со мной на кровать. Я даже шепчу её имя, но это не успокаивает, ведь даже сквозь сонливость понимаю, что от её маленького веса кровать так не прогибается. Она прогибается только под весом человека, который сейчас должен гнить в сырой земле, а не смотреть на меня своими разлагающимися очами и… улыбаться, наверное…