Литмир - Электронная Библиотека

Астапов мало что знал про Женин внутренний мир. Она редко заводила разговор, и то в основном на хозяйственные темы. Политическая сознательность Жени была скрупулезно удостоверена, но она, кажется, совсем не интересовалась политикой. Она никогда не читала газет и общалась только с теми людьми, которых ставил на ее пути Наркомпрос. Она перемещалась по квартире (полученной по партийной линии) легкими, почти невесомыми шагами — Астапов не слышал их даже из соседней комнаты. Он начал подозревать, что жена втайне религиозна, и, может быть, даже молится — днем, когда дома никого нет.

Он вошел в квартиру. Женя, ожидавшая в коридоре, поздоровалась кивком. Она тут же поставила на стол тарелку дымящегося грибного супа, а сама села у стены. Она делала это каждый вечер, словно по указу Партии. Астапов улыбнулся — Женя никак не отреагировала, и он задумался, как бы сделать этот вечер непохожим на все остальные. Он подумал, что такой длинный день, полный происшествий, нужно завершить чем-то необычным.

Наконец он сказал:

— У меня сегодня вышла очень странная встреча. На углу Дурновского переулка.

Женя слушала с интересом, но он не стал продолжать. Женя все равно не поняла бы, какое ощущение чуда он пережил при виде товарища Сталина, читающего газету в переулке. Астапов не мог объяснить своих отношений со Сталиным — а если бы объяснил, у него не было бы никакой уверенности, что Женя сохранит сказанное в тайне или поймет смысл их тайного сговора.

Лучше бы он спросил, не начались ли у нее месячные: это его интересовало больше всего. Сама она не скажет. Каждый месяц они мрачно ждали наступления ее регул, уверенные, что оно неминуемо и ничто не может его предотвратить. Бездетность окутывала их маслянистым ядовитым туманом. В тумане делались незаметными достижения Астапова. Партия старалась ограничить рост населения в тех областях, где свирепствовал голод, но в то же время Крупская втихомолку вела кампанию за деторождение среди партийных кадров. Женя сама отчаянно хотела иметь детей — но по мотивам, не имеющим отношения к Партии. Она испытывала смертельный стыд за свое бесплодие. Часто уходила в туалет и там плакала. Астапов стоял у двери, желая утешить жену, но слова не шли с языка. А сегодня вечером, после упоминания про Дурновский переулок, уже не было смысла говорить про месячные. Женя робко ждала продолжения речи.

Астапов плюхнул в тарелку еще ложку сметаны — суп был, без сомнения, великолепен; до женитьбы Астапов никогда по-настоящему не ощущал вкуса еды; и еще, до тех пор, пока Наркомпрос не вернул его в Москву, у него не было возможности доставать качественное мясо и овощи. Это был обычный грибной суп, но с пряностями — редкостными, или, по крайней мере, дефицитными. Астапов решил, что в парах, поднимающихся от супа, присутствует укроп, и, возможно, тмин. Был и еще один запах, гораздо более загадочный — связанный с Женей, Астапов узнавал аромат, исходящий от ее волос и кожи.

Он потянулся за газетой. Четыре страницы «Известий» были битком набиты неявными новостями. Товарищ Зиновьев принял делегацию горняков; это значило, что он будет виноват, если они не выполнят план. Японская коммунистическая партия шлет свой братский привет; это значило, что Ильич собирается укреплять интересы партии большевиков на Дальнем Востоке. Астапов начал читать речь Сталина перед профсоюзом сталепрокатчиков. Новость этой речи заключалась в том, что она была напечатана в верхнем левом углу страницы. Это знаменовало собой продвижение Народного Комиссара по делам национальностей еще на одну ступеньку вверх.

Тарелка опустела, и земляной аромат грибного супа сменился другим — сладким запахом Жени. Но теперь, впитав большую дозу этого запаха, Астапов осознал, что запах не всегда был частью Жени и семейной обстановки. Медовый, пряный аромат появился лишь недавно и очень постепенно. Теперь он стал навязчив и пробуждал воспоминания о забытой часовне в дальней губернии. Кажется, и по Жениному лицу пробежала тень осознания. Астапов подумал, что, может быть, жена сама не заметила, как сильно от нее разит сегодня вечером.

Женя увидела, что он раздувает ноздри, наполняя их запахом ладана. Она покраснела. Астапов отвел глаза, чтобы она не видела, как в них копится ярость.

А потом ярость прошла — не более чем рефлекторный спазм. Он всегда подозревал, что жена молится в его отсутствие; он не будет ее об этом спрашивать. Она удивительно хорошо держала в тайне свои религиозные отправления, и Астапов совсем не хотел напугать ее или вынудить прекратить. Жене нужно было время, чтобы изжить суеверия. И еще кое-что: Астапов предполагал, что ладан участвовал в молитвах об избавлении от бесплодия. Женя совсем отчаялась. Астапов, конечно, не верил, что от молитв или ладана может быть какой-то прок, но опасно будет, если Женя, даже втайне, начнет винить в своем бесплодии научный атеизм.

Астапов вернулся к газете и принялся читать речь Сталина. Сухие глаза жгло. Он с трудом пробирался взглядом вдоль первой колонки. Мелкий шрифт был набран в неровные строчки, и текст с момента, когда его напечатали сегодня утром, явно претерпел изменения к худшему. Слова менялись местами, произвольно перемещаясь в длинных предложениях. Как будто сама газета хотела сообщить что-то политически неблагонадежное.

Появление Жени совершенно не повлияло на повседневные ритмы жизни Астапова, но все же он думал о ней, выполняя свои служебные обязанности в Наркомпросе. Часто он ловил себя на том, что мысленно задается вопросом: где сейчас Женя и что делает, хотя для него это была такая же тайна, как если бы речь шла о времяпрепровождении, скажем, Жоржа Клемансо. Разрабатывая вместе с сотрудниками какую-нибудь новую кампанию по агитации и пропаганде, Астапов неизменно представлял на месте целевой группы Женю: политически инертную, необразованную, уклончивую в отношениях с властями, упрямую, русскую.

Женю сочли подходящей для него женой — предполагалось, что партийная сознательность у нее в крови. Степан, отец Жени, был известный деятель неудавшейся революции 1905 года — рабочий-булочник, он повел своих товарищей на пресненские баррикады, против полиции. Степан до сих пор вел себя как повстанец-революционер, хлопая партийцев по спинам на заседаниях. У него была грудь бочонком и большие кулаки, и он специально подстраивал себе случаи взвалить на плечи пятидесятикилограммовый мешок с мукой — просто так, чтобы показать, что он это еще может. Он стоял во главе профсоюза пекарей, рабочие любили его и доверяли ему — редкость для освобожденного партработника. Не очень образованный человек, Степан не мог занять особенно высокое положение в Партии, но все равно поднялся бы чуть выше, если бы не был таким откровенным бабником. Его личная жизнь была отмечена цепочкой скандалов, из которых он всегда выбирался, ухмыляясь и краснея. Даже сейчас в разъездах по профсоюзным делам его обычно сопровождала какая-нибудь привлекательная партработница. Жены и дети его, кроме Жени, канули в прошлое.

Астапову было не по себе в обществе тестя, он боялся, что его скомпрометируют тестевы байки о революции пятого года. Тесть красочно повествовал о самоотверженности и взаимной выручке участников пресненской коммуны, созданной по образцу Парижской. Весело тогда было, говорил Степан, втягивая дым из трубки и вспоминая романтические страсти на баррикадах. Конечно, в семнадцатом году он опять возглавил рабочих, а в промежутке участвовал во множестве подпольных операций партии большевиков. Степан даже с Ильичом был знаком, еще до революции, когда Ильич приезжал, официально будучи в ссылке. Но больше всего Степан любил рассказывать про своих женщин — революционерок, дамочек и работниц. Он рассказывал, как скрывался из-под носа разгневанных мужей и родителей, которые в его изложении неизменно выходили тупыми и мелкобуржуазными.

Сейчас Астапов курил, а Женя спала. Время от времени Астапов обращал взор на округлую, пухлую фигуру Жени, и ему представлялись миллионы людей. Миллионы смотрели на Москву как на столицу мировой революции. В эту весеннюю ночь столицу можно было уподобить стакану минеральной воды, где бурлят пузырьки мыслей, мнений, фантазий, претенциозностей — кое-какие из них принадлежали Астапову, и кое-какие уже были санкционированы Политбюро. Весь месяц Астапов занимался организацией театрализованного действа, которое должно было состояться в мае на Ходынском поле: Город Будущего побеждает в битве с Оплотом Капитализма. Уже возведены были трибуны и декорации. Для постановки требовалось также более двух тысяч пехотинцев, двести кавалеристов, пять аэропланов с мощнейшими прожекторами, бронепоезда, танки, пушки и мотоциклеты. В небе повиснут огромные лозунги, укрепленные на дирижаблях. Будут огнеметы и дымовые шашки.

43
{"b":"90839","o":1}