Дыхание выровнялось, Эд снова тихонько засопел.

Ну и зачем я это сделала? Мне ведь наоборот, нужно было его разбудить и напоить бульоном. Но прежде, чем сделать это…

— Знаю, ты не был бы рад этому, и у меня нет оправдания этому поступку, но ты же не обидишься, правда? Особенно если ни о чем не узнаешь.

Я наклонилась к светлому лицу, собираясь поцеловать Эда.

Несколько секунд я просидела в таком положении — согнувшись и почти касаясь уголка приоткрытых губ — но так и не поцеловала. Пожалуй, это было бы неправильно с моей стороны… тайком к нему приставать к Эду. Он был бы против — я это знаю — так какое имею право позволять себе лишнее?

Я села ровно, поправила волосы, расправила юбку и принялась мягко тормошить Эдмунда.

Он повернулся на спину, над нами вспыхнул шарик белой энергии. Глаза цвета мокрой брусчатки секунду смотрели на меня пустым бездумным взглядом.

— Цифи? Что случилось? Тебе плохо?

— Нет, нет, не беспокойся, — рука сама потянулась к предплечью, чтоб погладить. — Я принесла тебе бульон.

— Какой ещё бульон? — Эд сел, протирая лицо. Он пока не до конца проснулся.

— Говяжий.

— У нас был говяжий бульон? Ты вечером суп готовила?

— Нет, только собиралась, — соврала я. Не говорить же в самом дела, что только что его закончила.

Пока до полусонного сознания доходили мои слова, я отдала Эду чашку.

— Пей.

Эдмунд заглянул в полученную посудину:

— Сколько времени, Цифи?

— Около четырёх утра, а почему ты спрашиваешь?

— Пытаюсь понять, — темные глаза подозрительно сощурились. — Если бульон был уже готов, ты до четырёх утра его грела?

Я не ответила.

— Или всё-таки варила, а?

Отвела взгляд. Не только я вижу его враньё, но и он моё.

— Пей уже. Всё и без твоей болтовни давно остыло.

Эдмунд отхлебнул.

— И чего ты так напрягалась? — уточнил Эд, одарив меня таким взглядом, будто я непрошибаемая дура.

— Если так беспокоишься о моём режиме, — я поднесла руку к лицу Эда и большим пальцем стёрла прилипший к его губе укроп. — Не болей. И мне не придётся готовить тебе бульон посреди ночи.

Он промолчал. Неспешно пил, глядя куда-то в стену. Я терпеливо ждала, от скуки наблюдая за каждым его движением.

— Спасибо.

— Ну наконец-то ты додумался это сказать.

Я невольно расплылась в улыбке.

Бывший жених допил бульон и отставил чашку. Положил руки на одеяло. Мой взгляд, всё время следовавший за движением, опустился к его животу:

— Знаешь, я только что обратила внимание, но у тебя пузо.

Красивые большие глаза наполнились удивлением. Эд посмотрел на своё тело. Живот никак нельзя было назвать толстым.

— Пузо?

— Ну, смотри, — я поднесла руки и, сжимая большой и указательный пальцы, постаралась собрать жирок в складочку. — Тебя, конечно, назвать мускулистым… едва ли правдоподобнее, чем "жирным", но всё-таки в юности что-то отдалённо похожее на пресс у тебя просматривалось, а сейчас прослойка жира его перекрывает, и живот получается совершенно ровный, — меж пальцев, наконец, оказалась зажата складка. — А значит, у тебя пузико. Маленькое, но есть. Видишь?

— Так и говори: Эд, ты жиробас. Вот Роланда я так не раскармливала. Ишь, какой! Хряк на убой, — Эд шмыгнул носом и сам взялся за живот, моментально собирая более крупную складку и продолжая излагать саркастичные комментарии. — Как ещё пол не провалился.

— Ты обиделся, что ли? — я с нежной улыбкой оглядела этого "хряка".

Эдмунд был свыше наделён прорвой замечательных талантов, но его величайшим даром было «есть и не толстеть». Правда, вместе с возможностью набирать массу жира, ушла и возможность для набора мышечной — о мускулатуре атлета оставалось лишь мечтать.

— Ты не хряк. Ты симпатичный, — я ни сколько не лукавила.

Широкие плечи, тонкая талия. Мышцы и жилы местами заметно проступают.

Ещё совсем чуть-чуть, буквально пару килограмм мышц тут бы не помешали, но без них, как на мой вкус, не сильно хуже.

— И, кстати, Роланда я раскормила сильнее. Не дуйся.

— Я не дуюсь, — Эд улыбнулся.

Я тронула его лоб. Тёплый, наверное, температура спала не до конца.

— Тебе холодно?

— Нет, — что-то странное было в голосе.

Из приоткрытого окошка потянул ветер. Загасил свечу.

Только теперь мы с Эдом заметили, что белая энергия потускнела — шар медленно расплывался, как капля краски в стакане воды.

— Ладно, спи, — я забирала чашку и пошла за свечой.

Призывая себе в помощь светящийся шарик энергии, я слушала, как шелестит одеяло и скрипит кровать.

Слабый синий свет позволил увидеть, что Эдмунд отвернулся к стене.

Внутри больно кольнуло неизвестное чувство. Толи желание остаться, толи обида на давний разрыв помолвки.

Развернувшись резче, чем то было необходимо, я подошла к лестнице и сделала шаг вниз.

До слуха донесся приглушённый подушкой голос Эда. Пришлось остановиться:

— Что ты говоришь?

— Выключи будильник. Выспись перед дорогой, — пробормотал он.

— Хорошо.

Забота в таком её проявлении не покрывала болезненное чувство, но смягчала. Я зашагала вниз.

…

82. Луна.

…

Сидя за столом в ожидании обеда, я наблюдала, как учитель собирает сумки перед отъездом.

Даже странно. Казалось, я совсем недавно приехала в Трое-Город, а уже назад. Не то чтобы я сильно расстраивалась, наоборот — домой, повидаться с родственниками, приятелями. Даже экзамены не пугают — Эд достаточно меня натренировал. Просто это как-то странно.

Эдмунд определил в здоровенную сумку с самыми ценными вещами документы, деньги, десятка два книг, расчёты, бельё и средства гигиены в дорогу. Наша с мамой сумка с ценностями были втрое меньше.

Зато всё прочее — пару приличных костюмов, несколько повседневных вещей, обувь и тому подобное — по объёму занимали примерно столько же, сколько занимает десяток винных бутылок. Может даже меньше.

У нас, особенно у меня, сумок было… мягко говоря больше.

Эд продолжал упаковывать «важное». Мне всегда казалось, когда я смотрела на его рабочий стол и висящие вокруг листки на ниточках, что бумажек гораздо меньше, но во время сборов из ящиков и шкафов материализовались всё новые и новые стопки. В конечном счёте, вместе они составляли стопку с моё предплечье. И это не считая листов, не подходящих под общий формат, например, громоздких графиков и крохотных записок.

Мама выставила на стол миски с супом.

— Эд, иди обедать.

— Ага.

— Ты погостишь у нас, когда приедем домой? — мама бросила на Эда короткий взгляд, принимаясь за еду.

— Не планировал, — Эдмунд откусил кусок хлеба и тоже потянулся за ложкой. — И потом, соседи не достанут вас вопросами?

— Факты их не касаются, а предположения — их личные проблемы, — пожала плечами мама и строго продолжила. — Но в таком случае ты просто обязан заходить на ужин.

Не дожидаясь, когда собеседник поднимет от еды взгляд и оценит её выражение лица, мама сосредоточилась на супе.

— Ладно, — учителю на ответ потребовалось две секунды.

Он отправил в рот пару ложек супа и обратился ко мне:

— Вы, кстати, обсудите, когда ты снова приедешь сюда. Вместе со мной, через месяц, и летом тоже поучишься или ближе к осени.

— Подумаем.

Из их тарелок суп испарился быстро. Времени рассиживаться не было — встали мы сегодня позже обычного, а скоро должен был приехать извозчик, с которым Эдмунд заранее договорился.

Одна только я никуда не спешила. Медленно черпала ложечкой суп, пока старшие носились со своими делами. Затем готовила чай, жевала остатки печенья, чтоб не везти с собой. Я сегодня только тем и занимаюсь, что избавляю дом от продуктов, которые ни оставить, ни забрать.

Стрелки часов всё двигались и двигались.

Полчаса.

Час.

Полтора.

Под крышей качнулся колокол, издавая гулкий звук.

— Я открою.

Уже давно одетая в дорожное платье, я вышла к гостю.