Литмир - Электронная Библиотека

– Перестань! – крикнула я. – Хватит! Я и так всё время реву.

Так как кот ничего не ответил, я добавила:

– Если бы я забирала тебя тогда, я бы остановилась и взяла бы и котёночка, и мать.

«Ещё не известно. Это болезнь говорит в тебе».

– Что ты хочешь этим сказать? – вскинулась я. – Я же не зверь. Я бы так и сделала.

«Возможно. Не кипятись. Есть же какая-то причина, по которой я захаживаю к тебе иногда».

Иногда! Да в последнее время он не выводится от меня. Будто услышав мои мысли, кот поднялся и проворно выпрыгнул в форточку. Я тут же пожалела, что подумала так. Но, с другой стороны, рассказ кота оставил после себя саднящее чувство, и я, стараясь избавиться от него, вытащила тетрадь, чтобы полюбоваться своей вчерашней работой, но, сравнив ужасные усилия с результатом в виде жалкой странички с датами, пришла в уныние. Я убила на это полдня.

Хотя, почему убила? Может быть, это самый плодотворный вечер в моей жизни! Но тогда, сколько лет я буду писать всё остальное, тем более мне мало что известно. Одно только отделение Финляндии от России приводит меня в ужас. По истории у меня всегда было «4», но я даже не помнила о таком событии. Изучали ли мы это когда-нибудь? Я пролистала два учебника – нигде ни полслова. Если бы я ещё дружила с Ленкой (она отличница), я бы спросила у неё. Но после их визита об этом не может быть и речи.

И я решила начать прямо с рождения Эдит. Я всё приготовила для творческого процесса, но у меня в голове нет ни одной идеи. Как это писателям удаётся выдавать толстенные тома умных мыслей? Загадка. Я изрисовала полстраницы квадратиками, прямоугольничками, цветочками и человечками, но так и не смогла придумать, с чего начать описание. Вместо этого я, снова некстати, вспомнила, что незадолго до катастрофы в моей жизни я училась кататься на скейтборде, и у меня как раз начинало получаться (под чутким руководством этого Иуды). Я почувствовала сладкое дыхание июльского вечера, мятный вкус ветра, чудо румяного заката. Это я сейчас так почувствовала, потайная память подарила мне это. А тогда я ощущала только счастье оттого, что я тусуюсь в компании Антона, от радостного предвкушения, что, накатавшись до упаду, мы, на минутку заскочив к нему домой, и, кинув доски в коридоре, обнимемся, и, захватив по дороге друзей, завалимся в ночной клуб на дискотеку. Вернёмся мы домой далеко за полночь, не обращая внимания на… сейчас у меня язык не поворачивается сказать «предки». Подумать только, я говорила так о своей маме, грубила ей, пока не услышала их скандал по поводу папашиной подружки. Какое счастье, что после этого я перестала демонстрировать маме прелести переходного возраста, перенеся их вдвойне на отца. Какое счастье, что я не ссорилась с ней вплоть до её последнего дня. Мама! Зачем она погибла, а я осталась жить беспомощной калекой? Объясните мне кто-нибудь! Вот бы сейчас мне почувствовать непослушную доску под ожившими ногами! А, вернувшись с прогулки, увидеть в окне мамин силуэт. Но этого не будет никогда! Для чего тогда жить? Единственный «скейтборд», который мне светит, это вон тот гроб на колёсиках, моя инвалидная коляска. И появляться в ней на улице – одно сплошное унижение.

Зачем же тогда жить? А что, если… Я удивилась, что раньше не допёрла до этого. Таблетки! Да они распиханы по всему дому. Возьму любой флакончик и съем его вместо ужина. Классно! Вот тогда все попляшут, особенно, папаша. В школе только и будут говорить обо мне. Антон наплюёт на Мешкову и волосы будет на себе рвать из-за того, что бросил меня. В газетах появятся статьи с заголовками, типа: «ПОЧЕМУ ОНА СДЕЛАЛА ЭТО?» или «ЖЕРТВА ТЕРАКТА ПОКОНЧИЛА С СОБОЙ. КТО ВИНОВАТ?»

Воображаемые статьи настолько вдохновили меня, что я без посторонней помощи переместилась в кресло, промучившись, правда, минут пятнадцать, и поехала в соседнюю комнату, где в ящике комода лежала аптечка. Отца не было, а Ольга Петровна, конечно, на кухне или в ванной. Я легко дотянулась до нужного ящика и вытащила первую попавшуюся бутылочку. Снотворное, вот удача! Его принимала мама, чтобы уснуть и не ждать его, пока он шляется по своим подружкам. Это знак. Я положила на ладошку круглую белую таблетку, потом другую, зачем-то понюхала их, а потом одним махом высыпала их все. Я поднесла руку к лицу и стала запихивать их в рот. Но они почему-то не лезли. Минуточку, а как это всё проглотить? Мне нужна вода. Быстро крутя колёсами, я поехала к себе с набитым таблетками ртом. Как же горько. Хорошо, что утром я не допила чай, и он всё ещё стоит там, холодный и противный. Я сделала глоток, но только одна таблетка оказалась проглоченной. Меня затошнило. Сейчас, нужно сделать усилие. И сейчас же, как только я вторично поднесла чашку губам, мне на плечо опустилась чья-то тёплая рука. Я вздрогнула, расплескала чай на колени и обернулась. Не было никого. Начались глюки, решила я. У любого самоубийцы шалят нервы. Ну, всё, больше не отвлекаюсь, быстрее покончить с этим! Невидимая рука стиснула мне плечо, я даже почувствовала боль и, честное слово, сверху на меня хлынули горячие капли! Я боялась поднять голову, я не смотрела вверх, но я точно знаю, что это были слёзы, и никак не мои. Они падали в чашку, на макушку, на руки, колени и на пол. Заливают соседи, – дошло до меня. Я решилась взглянуть на потолок, но он был ужасающе бел и сух. И сейчас же я с омерзением выплюнула начавшие таять горькие, смертоносные горошинки. На пол противно плюхнулась белая кашица, несколько целых таблеток со стуком раскатились в сторону. Я откинула голову назад, чашка выпала из рук. Звон разбитого фарфора был негромким, но Ольга Петровна всё же услышала и вошла. Она попыталась вытянуть меня из кресла, но я мёртвой хваткой вцепилась в подлокотники. Она посмотрела на пол, на пузырёк, поднесла его к глазам, прочитала, ахнула и кинулась звонить отцу. Тот вскоре явился, начался допрос, который длился весь вечер. Я ничего не отвечала, видимо, часть проглоченного возымела своё действие: я не заснула, но находилась в каком-то туманном бреду. Когда меня всё-таки выдрали из кресла и уложили спать, я с тайной надеждой всматривалась в ночное небо, подарившее мне для обозрения лишь небольшой лоскутик, ушитый звёздным бисером, и не переставала гадать: чьи это были слёзы? Мамины? Ангела? Или…

Глава восьмая

Эта осень ничем не отличалась от предыдущих. Те же лимонно-жёлтые или цвета охры листья, вспыхивающие то тут, то там через пепельную кальку тумана, и затянувшееся грозным морем туч, небо, и одинокие мокрые скамейки. Бронзовые львы казались скукоженными из-за осенней сырости, они уже не выглядели такими грозными, и даже мосты, укрывшись пеленой дождя, собирались заснуть, как и всё кругом. Да, может быть для других людей эта осень была такой же тоскующее-засыпающей и неуютной, как и всегда, лишившая их зеленой летней открытки и вставившая хмурое холодное пятно в их жизнь. Может быть. Но только не для молодой женщины торопливо, но в то же время осторожно ступающей по мокрой дороге. Она так не думала. Всё виделось ей необыкновенным и прекрасным, она даже не раскрыла зонта над головой и время от времени запрокидывала улыбающееся лицо вверх, подставляя его холодным каплям дождя. Ей казалось, что дождь играет с ней, бросая ей серебряные полосочки, что небо роняет на неё прозрачные ленты любви и счастья.

Альма Сёдергран, так звали эту женщину, спешила домой, окрылённая долгожданной вестью. Она не обращала внимания на то, что её элегантное пальто забрызгано грязью, а изящные ботиночки с хрустом разбивают подмёрзшие лужицы. Альма Сёдергран только что вышла от врача, самого лучшего и знаменитого. Не удовлетворённая диагнозом домашнего врача, она недолго откладывала с визитом к нему. И вот теперь пешком, не взяв экипажа, торопилась домой, потому что радостная весть, только что полученная ей, не просто осчастливила её. Она заставила Альму почти что лететь по застывшим от тумана петербургским улицам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

7
{"b":"904608","o":1}