Мы заботились о Семёне, но он всё равно чувствовал что наши мысли в другом месте. Мы уходили из дома, оставляя для него завтрак и обед в доступных для слепого мужчины местах. Никогда не перемещали вещи, и даже натянули верёвку вдоль основных маршрутов — кухни, кровати, окна и туалета. Когда Семён достаточно окреп, мы начали приводить его на лекции — пусть со своего курса Семё и пришлось уйти в академический отпуск, ему всё равно хотелось получить образование. Но как бы мы не пытались облегчить жизнь нашего друга, как бы мы не пытались изображать из себя «хороших людей», мы думали только о мести Корпоративному Совету. Путь воина, это путь смерти.

В своём кружке истории, Лёха рассказывал об опыте революционных и террористических ячеек — от французской революции, до многочисленных организаций прошлого, двадцатого века. Он искренне сочувствовал IRA и RAF и посвятил им не одну встречу. Он заражал студентов своей верой в справедливость и своей ненавистью. После занятий, он вместе со своими учениками шёл в очередной паб, продолжая рассказ о героизме Гудрун Энслин, и как бы между делом спрашивая о том, что бы делали студенты, окажись они на её месте. Он слушал внимательно, задавал каверзные вопросы и изучал их. Мне он отвечать запрещал, потому что я уже давно дал ему свои ответы. Лёха был ими доволен, и я гордился этим больше, чем любым другим своим достижением.

Уже в барах и рюмочных, оставшись с самыми преданными своими последователями, Лёха обсуждал что-то важное. Он говорил так, словно это обычный мысленный эксперимент, реконструкция, основанная на фактах. Вот только он не стеснялся приносить с собой распечатанные карты и графики дежурств немецкой тюрьме «Штамхайм», прежде чем задать своим ученикам любимый вопрос:

— Как бы вы организовали побег Андреаса Баадера, Гудрун Энслин, Яна-Карла Распе и Ульрики Майнхоф?

Студенты спорили, строили планы, самостоятельно шерстили интернет на предмет воспоминаний участников, фотографий и репортажей, а Лёха наблюдал и изучал их. Так прошёл целый год — мы продолжали учиться, работать, заботиться о Семёне и готовиться к войне.

Beta 4.

Я с трудом разлепил глаза. Ужасно болела даже не голова — вообще всё тело, как будто я не нож поймал, а отбойный молоток. По какой-то совершенно идиотской причине, до этого момента я был уверен в том, что болеть должна только рана. Конкретное место, куда пришёлся удар, но нет. Я не мог найти места, которое бы у меня не болело. Меня подташнивало, в глазах двоилось.

— Ты не сдох? — услышал я до боли знакомый голос, и что-то внутри меня лопнуло. Может быть почка, наконец-то, а может быть что-то менее важное. Я посмотрел туда, откуда исходил голос. В бирюзовом пятне, я не мог узнать свою лучшую подругу. — Господи, Нарица, ты как умудряешься во все это вляпываться?

— Это только второй раз, — слабо прохрипел я. — В первый раз, мы вляпались вместе.

— И я надеялась, что ты вырастешь!

Лариса, из совсем размытого пятна, медленно превращалась в пятно относительно различимое. Она не была моей галлюцинацией. Этот факт и пугал, и напротив, наполнял меня чем-то давно забытым. Я улыбнулся, пытаясь сдержать слёзы.

— Я вырос. Стрелять научился.

— Я слышала, — Лариса тяжело вздохнула, принялась разминать шею. На ней был бирюзовый брючный костюм. Длинные русые волосы были убраны в пучок на затылке. Лариса не пользовалась косметикой без необходимости, и её лицо было уставшим и осунувшимся, а его выражение болезненно заботливым. Я жалел о том, что с каждой секундой, дымка мешающая мне видеть детали, становилась все более и более прозрачной. Я не хотел смотреть Ларисе в глаза. Не после всего, что мы сделали с Сёмой.

— Её опознали?

— Её даже не нашли, — холодно ответила Лариса.

— Я попал ей в лицо. Из настоящего пистолета, — мне удалось чуть приподняться на локтях. Лариса смотрела на меня спокойно и устало. Озлобленно.

— Вот о чём ты думаешь? — тихо процедила она. — Ты просыпаешься в больнице, и думаешь о том, удалось ли тебе загнать добычу?

— Господи, нет, — я повалился обратно на жесткую подушку. — Просто. Я надеялся, что это прекратится.

— Она не пришла за тобой в больницу, — пожала плечами Лариса. Я видел это лишь краем глаза, потому что старался смотреть в потолок, но всё равно замечал все движения Ларисы. Или достраивал их в своей голове, по памяти. — Значит это прекратилось.

— Сколько я уже здесь? — я вспомнил о мальчишке, которого оставил умирать в виртуальном мире. Только факт его наличия. Имя никак не хотело всплывать. Я готов был весь мир называть Ларисой.

— Четырнадцать часов.

— Парень. Который, племянник моего начальника…

— Жив, — казалось, что голос Ларисы понижает температуру в палате. Я вздрогнул, огляделся. Место, где я лежал, было слишком дорогим. Одноместная палата, дорогое оборудование у стены, несколько капельниц.

— Какого хуя, Лариса, — тихо спросил я, поворачивая голову к женщине. — Такие, как я в одноместных палатах не лежат.

— Я заплатила, — устало отмахнулась от меня Лариса. — Ты можешь мне объяснить во что ввязался?

— Просто пытаюсь найти в игре одного мальчика и убедить его выйти из игры, пока его тело не откинуло копыта.

— И это вся история?

— На удивление, да, — я снова приподнялся так, чтобы сидеть на кровати, а не лежать. Прижался спиной к спинке кровати, вздохнул. Меня по-прежнему мутило. К боку была пристегнута небольшая стальная коробка. Она стоила явно больше, чем большая часть моих органов. Если по раздельности.

— Серёжа, — Лариса встала, подошла ко мне. Она была такой уставшей и такой красивой, что я отвернулся. Тогда она положила руку мне на грудь. Её ладонь была холодной и мокрой от волнения. — Я тебя ёбну нахуй, если ты мне правда не скажешь.

— Ты вложила уже слишком много денег в то, чтобы я не сдох.

— Это деньги моего мужа, — улыбнулась Лариса. — Так что, технически, я воспринимаю твою жизнь, как его подарок мне на ближайший праздник. И я имею право, этот подарок выбросить.

Я тихо рассмеялся. Потом всё-таки повернул голову к лучшей подруге.

— Когда тебя нет рядом, — тихо произнесли мои губы, хотя мне и хотелось промолчать. — Я всегда проёбываюсь, Лариса.

— Я знаю, — она погладила меня ладонью по лицу. Как будто в моей жизни было мало подвигов, я смог совершить что-то ещё более сложное, чем несколько раз выстрелить в неумирающую Рекозу. Я не разрыдался.

— Без тебя всё идёт по пизде, — только сказал я и коснулся губами ладони подруги. Ларису кивнула.

— Я знаю, — вздохнула она и отошла в сторону. — Я так и не смогла увидеться с Лешёй. В Москве какая-то срань творится.

— Он сел, но не сел?

— Его прячут, видимо, — Ларису уткнулась лбом в стену, застонала. — Я понятия не имею, как его искать. Но он пишет мне.

— А мне нет, — усмехнулся я. Лариса развернулась, чтобы видеть моё лицо.

— Ты знаешь почему?

Я знал. Но покачал головой в ответ.

— Ладно. Вещь, которую он тебе переслал. Где она?

— Я понятия не имею, о чем ты. Или что он имел в виду, — врать было привычно и совсем не стыдно. Мне бы правда хотелось покаяться перед Ларисой, рассказать обо всём и попросить прощения. За всех нас, и за Лёху, в том числе. Но я улыбался, как может улыбаться только совершенно пустой человек. Почти как человек с билборда.

— Нарица, — Лариса сжала кулаки. — Ты не в том положении, чтобы врать.

— Я, кстати, насколько ранен то? — мне только сейчас пришёл в голову столь важный вопрос. — Меня скорее всего начали обезболом, но всё равно интересно.

— Не меняй тему! — Лариса в ярости сжала губы.

— Ладно, не меняю. Я не знаю о чём говорил Лёха. Мы не общались много лет. Я понятия не имел, что с ним, до твоего сообщения. Ты довольна?

Женщина кивнула. Она смотрела на меня несколько секунд, а потом просто вышла из палаты. Я остался один. Закрыл глаза, ощупал лицо. Потом грудь и живот. Стальная коробочка на боку тихо жужжала. Я снова оглядел палату — на этот раз уже более собранно, не отвлекаясь на Ларису. Всё было слишком стерильно и дорого. На небольшом столике, рядом с которым и сидела Лариса, стоял закрытый ноутбук. Не ноутбук сорвавшегося мальчишки — Господи, да как его звали то? — а какой-то новый. Я с трудом, но смог сползти с кровати. Подтянул к себе столик. Что-то где-то запищало.