– Знаете, Николай Павлович, у меня просьба… Прежде чем вы просмотрите мои выписки, расскажите о смысле вашего интереса… В чем суть вопроса, что ли.

– О, понимаю, понимаю, – вскинул фалды пиджака Янссон и присел.

– Коротко. В двух словах.

– В двух словах, – согласился Янссон.

В серебристом пиджаке, кремовых брюках и черных узконосых туфлях, он походил на большую экзотическую птицу, невесть каким образом попавшую в старую клетку. Учуяв в этой картинке невольный укор, Янссон ссутулился, сжал коленями кулаки. Но по мере своего рассказа он распрямлялся и уже не думал о внешнем впечатлении.

Незадолго до того как покинуть Россию, дед Янссона, Зотов, Петр Алексеевич, подал прошение в Медицинский департамент о продаже населению его аптекой нового препарата. Лечил он от недугов, связанных с расстройством мозгового кровообращения. После инсультов, различных ушибов или даже атеросклеротического происхождения. Департамент принять препарат воздержался. Потребовал доработки, дескать, один из компонентов является стратегическим материалом. Дед занялся разработкой нового метода синтеза, а тут подоспел отъезд, и дед уехал, оставив все записи лабораторных исследований, – он же работал не в своей аптеке, а у хозяина. Да и не один, с другими фармацевтами. Правда, всему голова был он… Как-то Янссон, разбирая семейные документы, обратил внимание, что одна из работ, проведенная дедом, по своему эффекту значительно превосходит существующий девикан и более современный кавинтон. С этого все и началось… Если довести до ума методику деда по синтезу, можно предположить, что результат превзойдет все известные аналоги… Так, если коротко.

– И еще есть одно обстоятельство, – загадочно закончил Янссон. – Но об этом потом, когда я ознакомлюсь со всем материалом.

– Да, но дело осложняется тем, что…

– Я уже сказала о спецхране, – перебила Колесникова Чемоданова.

– Такое вот препятствие, – вздохнул Колесников. – Но может быть, достаточно и открытого материала. Там много всяких описаний, формул, цифр…

– Ну… а когда кончается срок секретности? – с раздражением произнес Янссон. – С тех пор прошло почти семьдесят лет. Во всех странах есть срок давности… Десять, двадцать, сто лет. Но он есть!

– К сожалению, у нас нет закона об архивах. У нас секретность не имеет срока давности… Часть документов по фармакологии причислили к оборонному материалу и провели через Министерство внутренних дел. А это – гроб.

– Не будем торопиться, Николай Павлович. Посмотрите записи Колесникова, – рассудила Чемоданова. – В понедельник ознакомитесь с подлинниками. Может быть, и этого будет достаточно.

Свет из торцевого окна отдавал себя кухне, выделяя для коридора лишь малую толику скупого декабрьского дня. И от этого – розетка, выключатель, какие-то картинки из журнала «Огонек», наклеенные еще теткой, вдавливаясь в стену, расширяли прихожую. Приглушенный лязг лифта, казалось, шибанул Колесникова. Он замер, вытянул шею и посмотрел на входную дверь. Переждал немного и вздохнул, вроде пронесло.

– Не придет, не придет, – успокоила Чемоданова. – Трусишка зайка серенький. Чего ты боишься? Столкнуть ее с Янссоном?

Колесников кивнул и испуганно поднес палец к губам – тише, в комнате все слышно, пройдем поскорее в кухню.

– Чем угостишь, хозяин? – Чемоданова распахнула холодильник. – Ну, Женька… И сыр, и молоко…

– Это кефир, – поправил Колесников.

– Еще лучше. И яйца, и сырок есть. А хлеб?

– Хлеб, да! – с воодушевлением произнес Колесников. – Утром покупал. Полчерного и батон.

– Прекрасно. Сейчас соорудим гамбургеры из сырка и вареных яиц, пальчики оближешь.

Казалось, Чемоданова давно хозяйничает в этой просторной и пустоватой кухне. Не спрашивая, она безошибочно находила все что надо – и соль, и сахар, и муку, и ножи-вилки…

– У меня, Женечка, никогда не было своей отдельной кухни. Нет закрепленного рефлекса, свободная интуиция, Женечка.

Колесников довольно улыбался, покачиваясь на табурете.

– Слушай, где ты нашла перец? – изумлялся он – Вечность его не видел.

– Я тебе здесь еще и не такое найду, – отвечала Чемоданова.

– Приходи – ищи, – шутливо подначил Колесников, но голос его выдал, сорвался к концу фразы, дрогнул.

Он отвернулся к окну. Он любил вид из окна кухни. Казалось, город начинался у его ног, уходя к горизонту хаосом крыш, куполов, шпилей, труб, уже исходящих первым зимним дымом, каких-то башен и сфер. Цвета всех этих сооружений – бурые, черные, красные, фиолетовые – мозаикой выложили неспокойное пространство, убаюкивая мысли, уводя их в тайну чужих жизней… Особенно Колесникова беспокоила белая башенка, что торчала среди разлома крыш. Что в этой башенке – он не знал. Несколько раз отправлялся на поиск ее, но так и не находил, видно, башенка начиналась с какой-то крыши.

– Ты доволен, что я перешла к Софочке? – проговорила Чемоданова. – Только честно… Будем сидеть в одном отделе, видеться каждый день. Доволен?

– Нет, – ответил Колесников.

– Почему? – искренне удивилась Чемоданова и, оставив плиту, приблизилась к окну.

– Видишь ту башенку? Белую? Не видишь? – Колесников терпеливо ждал, когда Чемоданова разглядит его башенку. – Не видишь? Ну, ладно… Словом, я много раз отправлялся ее искать… А нашел бы, наверное, разочаровался, не знаю.

Чемоданова вернулась к плите. Некоторое время раздавался стук посуды, скрежет ножа, шипенье кипящего масла, потрескивание…

– Теперь ты начинаешь мне мстить? – произнесла Чемоданова. – Как ты похож на всю мужскую компанию.

Колесников молчал. Он мог спросить: а эти цветы, эти роскошные розы, что светились на воде в ванной комнате, а счастливое лицо, на котором угольками горят черные бесстыжие глаза, голос, в каждом звуке которого пульсирует радость, это не предательство? Но Колесников молчал, лишь теребил на висках рыжеватые сухие волосы…

На кухне появился Янссон. Его собранное аскетичное лицо, казалось, оттаяло.

– Что, Николай Павлович, вижу, вы довольны? – проговорила Чемоданова деревянным тоном.

– Доволен, доволен. – Янссон поднял вверх крупные ладони, словно сдаваясь в плен. – Каким умницей был мой дед Зотов, а? С той лабораторной техникой! А все – методика. Методика, я вам скажу, сердце эксперимента, из простейшей техники можно выжать великолепный результат.

– Значит, вам не нужны документы спецхрана? – спросил Колесников.

– Нужны! – резко подхватил Янссон. – Очень нужны. Именно сейчас. Возможно, там есть недостающее звено по синтезу. Конечно, можно дожать в лаборатории, но лучше довериться деду.

Янссон развернул стул и сел верхом, точно мальчишка. «Оказывается, у меня с родственником общие привычки», – усмехнулся про себя Колесников.

– Я подумал о ваших этих… спецхранах. – Янссон покачивался на стуле. – И кажется, нашел выход. – Он достал сигареты.

Наспех закурив, Янссон торопливо разогнал дым.

– Я имел большой разговор со своими родственниками, там, в Упсала… Семейный совет вроде… Мы долго спорили и решили… Передать в дар нашей родине, России, лицензию на изготовление этого, как я его назвал, – кавинкана… Повторяю, господа, это очень богатый дар. – Янссон забыл о сигарете. – Можно в короткий срок получить большую прибыль, а главное – вам не надо будет закупать кавинтон и девинкан за рубежом, тратить валюту.

Колесников и Чемоданова молчали, не зная, как отнестись к заявлению Янссона, и чувствуя, что вся эта история приобретает серьезный оборот.

– Поэтому, надеюсь, моя просьба о документах в этом…

– Спецхране, – подсказал Колесников, прислушиваясь к чему-то.

– Да, в спецхране… должна встретить понимание у вашего руководства.

Янссон умолк, глядя на чем-то встревоженного Колесникова. В следующее мгновение Колесников вскочил на ноги и, бросившись в коридор, прикрыл за собой дверь.

– Что такое? – раздраженно проговорил Янссон. Чемоданова молчала, прислушиваясь к гомону возбужденных голосов, что доносились из коридора.