– Точно наш Колесников, – ворчала Тимофеева, вытирая ладонь платком. – Такой же охламон.

«И вправду, чем-то похож на Женьку», – подумала Чемоданова, зябко пожимая плечами.

– Такой же безалаберный дурень, – повторила Тимофеева. – Обязательно задавит кого-нибудь… Гляди, гляди, включил все лампочки с перепугу! – с детской радостью воскликнула она.

Фургон удалялся, тускнея габаритными огнями, хотя еще было достаточно светло.

Но настроение у Тимофеевой переменилось. Случай с фургоном, казалось, встряхнул ее, подвел к черте, переступив которую она превращалась в привычную Софочку.

– Самонадеянный гордец, – произнесла она, догоняя Чемоданову широким шагом. – Он всегда был гордецом.

– Кто, Колесников? – удивилась Чемоданова.

– При чем тут Колесников? Я говорю о Гальперине.

Весь дальнейший разговор строился подобно игре в бадминтон, касаясь то Колесникова, то Гальперина. Следить за репликами Софочки было довольно утомительно.

– Когда я узнала обо всем, я ему сказала: Илья Борисович, это не ваше дело. Вы потеряете здоровье. «Мой сын, мой сын!» Какой он вам сын? Биологически – да, а по близости души? Можно иметь детей и в то же время их не иметь… Аркадий годами не испытывал желания видеть отца. Гальперин мне рассказывал, да и сама знаю, через общих знакомых. Аркадий вспоминал отца от случая к случаю. Отец болел три месяца, кто его навещал? Я и еще несколько друзей. Однажды прихожу, он улыбается счастливо. В чем дело? Аркадий забегал, говорит. Потом узнала, что сынок явился денег просить, машину покупал, денег не хватало. И опять как в воду провалился.

Тимофеева остановилась, придержала Чемоданову за рукав. И прохожие их обходили.

– Понимаю, Женя Колесников. Тому действительно трудно. Дома сложности с теткой, зарплата небольшая… Но Аркадий? Дед и бабка со стороны матери – обеспеченные люди, единственный внук. Да и сам на ногах крепко стоит, способный инженер… И – на тебе, выставил отца! Представляю, что там сейчас делается, на собрании… Вы, судя по всему, не до конца отсидели?

– Да, я ушла. – И Чемоданова рассказала о том, что произошло на собрании. – Я ушла, когда на сцену полез подсобный рабочий Хомяков. Не выдержала.

– Батюшки?! – удивилась Тимофеева. – И этот?! Откуда он взялся, интересно? Я с Хомяковым уже познакомилась – привез дела, свалил на подоконнике. Сама знаешь: если дела оставлены в случайном месте, они пролежат там неучтенными до всемирного потопа. Выдала я тому Хомякову по первое число. Но разве уследишь?…И он, значит, накинулся на Гальперина?

– Накинулся. И я ушла.

– Предупреждала я Гальперина, что полезут из всех щелей. И полезли. Почему я тогда вышла к трибуне? Колесникову ответить? От Шереметьевой отбиваться?! Смешно! Хотела хоть чуть-чуть отвести удар от Гальперина. А, что и говорить?!

Дом, мимо которого они шли, выставил на улицу влажную серую стену, в трещинах которой змеился мох и рыжели застарелые потеки. Грубая скамейка, сколоченная сердобольным умельцем, стояла неокрашенная, стыдливо, по-деревенски прижимаясь к стене…

– Посидим? – неожиданно предложила Тимофеева и, не дожидаясь согласия, остановилась, подобрала полы пальто и опустилась на скамейку. Чемоданова присела рядом.

– Ноги что-то… в лодыжках ноют. Купила сапоги, но никак не привыкну, просто беда, – вздохнула Тимофеева. – Прав Колесников, на пенсию пора выметаться.

– Что вы?! – искренне воскликнула Чемоданова. – Вы заряжены здоровьем.

– Только на поверхности, – усмехнулась Тимофеева. – Что-то вроде из области физики… А Колесников, я вам скажу, – не ожидала от него такой прыти. Возмущалась этим письмом, а послушала сегодня и подумала: не каждый решится на подобное в наше время, уверяю вас. Кстати, говорят, он влюблен в вас, ходят слухи.

– Ну, что вы, – вплетая какую-то ерническую интонацию, произнесла Чемоданова. – Так сразу и влюблен!

– Да, да… Я слышала. А что? На сколько он младше вас?

– Не знаю, – обескураженно ответила Чемоданова. – Мне тридцать четыре.

– А ему двадцать семь… Да. – Тимофеева сразу и не решила – большая разница или нет. Она искоса оглядела Чемоданову и милостиво улыбнулась, словно позволяла Чемодановой не обращать внимания на такую чепуху.

Чемоданову тронула наивность суровой Софочки. Как получилось, что такое кроткое с виду существо постоянно вызывало брожение в архиве? Сидит рядом, словно мама. Или бабушка…

Чемоданова как-то отдалилась от своих родных. После окончания школы в Хабаровске она уехала учиться «в Европу», закончила пединститут, да так и осталась в славном городе Л., вдали от Хабаровска, на долгие годы. Билеты до Хабаровска дорогие, а отпуск короткий. За все время только раз позволила себе такую роскошь. И убедилась, что родители не очень пекутся о ней. Среди своих пятерых братьев-сестер она отрезанный ломоть. Нет, вражды не было, наоборот, ей радовались. Но уехала и… все по-прежнему, даже поздравительные открытки стали редкостью.

– У вас мать-отец живы? – Тимофеева словно угадала ее мысли.

– Да, – улыбнулась Чемоданова. – В Хабаровске живут. Что это вас заинтересовало?

– Вспомнила сына Гальперина, – вздохнула Тимофеева. – Несправедливо, несправедливо. Родители – заложники своих детей.

– Несправедливо другое. Люди поставлены в условия, когда родители стали заложниками детей, так точнее.

– Возможно. – Тимофеева все оглядывала идущих со стороны архива, нет ли среди них знакомых лиц. – Не вернуться ли нам обратно?

– Вы – славный человек, – сердечно произнесла Чемоданова.

– Уже слышала сегодня, – ворчливо и не без кокетства ответила Тимофеева.

– Нет, нет. На самом деле. Я вас, в сущности, не знаю. Работаем вместе столько лет.

– Еще бы! Из другого стана… Ладно, ладно. Я разная – и рябая, и гладкая. – Из-под вязаной шапочки Тимофеевой выпала шоколадная прядь, просеченная бледно-красными нитями.

«Господи, она красит волосы хной?» – почему-то удивилась Чемоданова и улыбнулась про себя.

– Хочу задать вам вопрос, Софья Кондратьевна.

– Насчет Шуры Портновой?

– Да… Эта история нас обескуражила.

– Что думает обо мне ваша Шереметьева, меня мало волнует…

И Тимофеева рассказала о том, как ее вызвал директор. В кабинете кроме директора находился мужчина, который представился следователем. Он предложил Тимофеевой не привлекать внимания к магазину «Старая книга». И в частности, оставить в покое Шуру Портнову. В детали он не посвящал, лишь отметил, что со стороны Портновой была проявлена банальная служебная халатность, не более. Просил лишних вопросов не задавать, а главное – оставить в покое Портнову, во избежание ажиотажа вокруг букинистического магазина…

– Видно, они раскручивают какой-то криминал, а тут мы с Шурой возникаем, можем вспугнуть, – закончила свой рассказ Тимофеева.

Бесформенные широкие губы ее кривились. Подобное происходит, когда видишь что-то неприятное, но крикнуть нельзя, стыдно.

Такой она и запомнилась Чемодановой.

Она сидела тихо, сливаясь с покоем комнаты. Казалось, тело разъялось на множество частиц, перемешалось с каждым предметом, что уплыл в темноту, и лишь стыд, испуганный и жаркий, все не проходил, захватив ее целиком, и материализовался, принимая форму головы, рук, плеч… «Интересно, – вяло подумала Чемоданова. – Вернулась Софочка на собрание?» – она вновь вспомнила окрашенные хной волосы Тимофеевой и улыбнулась.

За стеной послышались шаги. В дверь постучали.

– Ниночка! Вы покажетесь доктору? – послышался голос Майи Борисовны. – Он уходит.

Чемоданова не ответила. Голоса за стеной еще немного потолкались, хлопнула входная дверь, тряхнув волной перегородку.

И вновь тягучая задумчивость сковала Чемоданову. Как ей было поступить тогда, среди взбудораженной толпы? Честно говоря, на какое-то мгновение и ей самой казалось: неспроста раздухарился народ. Возможно, не отъездом сына Гальперина был возбужден, а самим Гальпериным. Когда еще представится возможность куснуть этого гордеца, с его острым языком и высокомерием… Мысли накатывались и уходили, растворялись… Облик гневной Насти Шереметьевой сменился унылой фигурой Жени Колесникова. Удрученный Гальперин теснил притихшую, почти элегическую Тимофееву… В памяти возникали черты Шуры Портновой, Мирошука, следователя, шведского гражданина Янссона, бабки Варгасовой…