Повстанческий комитет, объединившись с Коммуной, стал ее исполнительным органом. Число его членов днем 31 мая и в последующие дни значительно возросло. Часть была делегирована собранием властей парижского департамента в Якобинском клубе. Попытка властей департамента перехватить руководство антижирондистским движением у повстанческого комитета, возникшего в Епископстве, успехом не увенчалась. Его авторитет, признанный Коммуной, оказался сильнее, и власти департамента решили присоединить созданную ими «комиссию», которой они вначале хотели придать роль центрального органа, к комитету{241}. Другие члены комитета были назначены Генеральным советом Коммуны.
Ядро Центрального революционного комитета (так стал называться повстанческий центр после перехода в помещение Коммуны) составили, выражаясь современным языком, профессиональные революционеры, энергичные и непосредственные руководители секций. Варле, Фурнеро, Луа, Маршан и другие члены Комитета проявили себя еще при свержении монархии. В состав революционной Коммуны, созданной в августовские дни 1792 г., входили Фурнеро, Ассенфрац, Бономме, Овре, Сеги, Крепен (или Грепен), Кейо, Бодре, Мёссар, Буэн{242}. Почти все пережившие якобинскую диктатуру члены Комитета оказались в тюрьмах после 9 термидора. Некоторые продолжали борьбу и принимали участие в последних революционных выступлениях секций уже при Директории. В тот период подверглись преследованиям Митуа, Симон, Фурнеро, Женуа, Ассенфрац, Сеги, Лойе, Крепен, Колонж, Мёссар. Фурнеро, Буэн, Крепен, Клемане, Маршан, Женуа были если не участниками, то во всяком случае людьми, близкими к бабувистскому движению{243}.
Не обошлось и без случайных лиц, которые не проявили себя ни в восстании 31 мая — 2 июня, ни до него, ни в последующих событиях революции. Но и ядро Комитета не было однородным в политическом отношении.
Здесь были представлены и «бешеные» — Варле, Леклерк, и видные члены Якобинского клуба. Стремление покончить с властью жирондистов сблизило их, но тактические разногласия были разительными. Доб-сап, например, полностью солидаризовался с руководителями Коммуны, настаивавшими на том, чтобы восстание было «моральным», мирной демонстрацией, призванной убедить членов Конвента в необходимости удаления из него лидеров жирондистов. Варле, несомненно, придерживался другой линии — Конвент должен быть заменен революционным органом, опирающимся на вооруженный народ, непосредственно на секции. Это означало прежде всего насильственное устранение «зараженной части» национального представительства как осуществление прерогативы над ним новой власти. Несомненно, также, что у Варле была поддержка; судить о ее степени нет возможности, но по крайней мере такие энергичные члены Комитета, как Луа и Маршан, были радикальнее руководства Коммуны и в каких-то вопросах даже его антиподами.
Н. П. Фрейберг, первая в советской историографии отметившая «спорадическое возникновение» в Париже во все острые моменты революции особого («третьего» наряду с Конвентом — Якобинским клубом, Коммуной — Клубом кордельеров) политического центра в виде «Центрального комитета — клуба в Епископстве», связывала своеобразное направление в деятельности этого «третьего политического центра», в том числе в период восстания 31 мая — 2 июня 1793 г., с «бешеными»{244}. Когда говорят о влиянии «бешеных» на борьбу парижского плебейства, на секционное движение и отводят им исключительную роль в отдельных событиях, будь то попытка антижирондистского выступления 9–10 марта или деятельность Центрального революционного комитета 31 мая–2 июня, есть риск подмены понятия. Закрепившееся в историографии за «небольшой группой активных деятелей революции (Жак Ру, Варле, Леклерк, Лакомб и их сторонники), выступавших во главе плебейских масс Парижа в 1792–1793 гг.»{245}, оно распространилось на значительно более широкую категорию. Непосредственных вожаков масс было намного больше. А. Собуль и В. Марков не случайно почувствовали необходимость ввести новые термины: «активист» и «агитатор»{246}. Я. М. Захер тоже считал, что во время революции, с 1789 по 1795 г., вплоть до поражения в прериале III года, в народном движении Парижа существовало стойкое ядро, своего рода постоянные кадры. Он был уверен, что последовательное изучение под таким углом зрения серии F7 Национального архива, где хранятся личные дела лиц, подвергшихся в связи с теми или иными событиями революции полицейскому преследованию, принесет успех.
Мы не раз имели возможность убедиться, что каждому выступлению парижского плебейства, парижских секций весной 1793 г. предшествовала энергичная и целенаправленная агитация. Эти агитаторы редко соперничали с ораторами Якобинского клуба, заполняя в нем обычно ряды для публики. Гораздо чаще они выступали в Кордельерском клубе, некоторые были членами Коммуны. Но основная сфера их деятельности — секции, малоизвестные и неизвестные народные общества (вроде Общества защитников республики), которых в 1793 г. в Париже было очень много и о которых мы знаем очень мало. В решающие дни секционных выступлений из среды активистов — агитаторов выделялся организационный центр и проводилась необходимая подготовительная работа.
Большинство вожаков масс осталось в безвестности, многие известны лишь по именам: их дела и мысли слились в безымянном, коллективном творчестве масс. Жак Ру, Варле, Леклерк, Лакомб оставались на авансцене во время всего высшего подъема секционного движения и, безусловно, не случайно. В этой среде секционных активистов, народных агитаторов они были яркими, последовательными защитниками интересов плебейства, глубже других сумели их выразить. Как люди образованные, с развитым политическим мышлением, Жак Ру, Варле, Леклерк влияли, конечно, на своих товарищей. Говорить о мере этого влияния трудно, считать его определяющим нельзя. В деятельности всей этой широкой прослойки вожаков секций была общая основа — чаяния городских низов. Это и определило сходство мотивов, единое направление их агитации и линии поведения в Париже, да и в других городах.
«Активисты» создали Комитет девяти, организовавший антижирондистское восстание, из них вышло большинство членов Центрального революционного комитета, руководившего им. В штабе восстания и за его пределами «активисты» олицетворяли действенное, боевое начало, которое восторжествовало, однако, не сразу.
В середине дня 31 мая был наконец согласован текст петиции, ставшей официальной программой восстания. Ее проект написал член повстанческого комитета Луа, и в основных чертах он воспроизводит то обращение «к представителям французского народа», которое было зачитано в Якобинском клубе 19 мая, а в Коммуне 20 мая от имени Кордельерского клуба и Общества революционных республиканок{247}. Автор обращения и его единомышленники требовали принятия «великих и действительно решительных мер» для спасения родины. Среди них назывались арест подозрительных, создание революционных армий и трибуналов во всех департаментах и др., но главное — обвинительный декрет против «государственных людей», чистка Комитета общественного спасения, полное возобновление Исполнительного совета. Социально-экономическая часть обращения была разработана менее обстоятельно. Провозглашалось, что в Париже не должно быть неимущих, что нужно «искоренить нищенство» и «возвысить человека, нам подобного», однако предлагались в основном лишь меры социального обеспечения. Достопримечательным исключением был проект наделения солдат и национальных гвардейцев после войны участками земли за счет владений эмигрантов и заговорщиков. Вот этого проекта в петиции, представленной 31 мая в Конвент, не оказалось. Зато сулившее непосредственный эффект предложение о выдаче пособия рабочим в тех местах, где хлеб стоил дороже 3 су за фунт, было развито в петиции. Руководство восстанием потребовало, чтобы хлеб стоил 3 су повсеместно и чтобы снижение цены было проведено за счет налога с богачей. Парижский плебс в тот момент добивался уже большего. Почти одновременно Конвенту была представлена петиция секции Санкюлотов, требовавшей введения таксы на все важнейшие продукты питания, пропорциональной «цене труда каждого»{248}.
