Проект Луа был значительно смягчен. Исчезло, например, после редактирования Генеральным советом требование о чистке Комитета общественного спасения. И это не случайно. Лидеры якобинцев (и Марат, и Робеспьер) утверждали в то время, что состав Комитета заслуживает доверия и что его членам надо лишь дать возможность развить полезную деятельность. Борьба разгорелась вокруг главного — требования об аресте жирондистских лидеров.
В Конвенте лишь один Робеспьер мужественно поддержал его. Комиссар, представлявший эту петицию, доложил Генеральному совету, что «большинство Конвента не способно спасти общее дело» и что «народ может рассчитывать только на себя»{249}. Заявление вызвало среди участников заседания противоречивые чувства. Рушились надежды руководителей Коммуны, которые они пытались внушить руководству восстанием. Тогда выступил неназванный в протоколах гражданин и предложил «не тратить время на длинные разговоры», а «принять самые быстрые и надежные меры». Речь шла о непосредственном аресте жирондистских лидеров с помощью батальонов секций.
Оратору немедленно возразил Шометт, деликатно оценивший его «рвение и патриотизм», но взывавший к «благоразумию». Оратор не сдавался, и поддержать Шометта пришлось его заместителю (очевидно, Эберу), который, со своей стороны, осудил «нетерпеливость» и предложил подождать «до завтра». Затем уже, не прибегая к дипломатии, выступил Паш, обрушившийся на «одержимых» и «глупцов, стремящихся ввести народ в заблуждение». Но и на этом борьба не прекратилась.
Сторонники решительных мер пользовались серьезной поддержкой в Коммуне. И Шометту пришлось выступать против предложения об аресте жирондистов неоднократно. В конце концов он предостерег, «что, если кто-нибудь осмелится вернуться к этому предложению, он разоблачит (этого человека. — А. Г.) перед тем самым народом, который аплодирует (возможно, речь шла о публике, присутствовавшей на заседаниях Коммуны. — А. Г.), не зная, что он аплодирует своей гибели»{250}.
В этот и последующие дни Шометт проявлял наибольшую активность, но отстаивать «благоразумную» линию ему было очень нелегко. Маршан писал впоследствии, во время суда над прокурором Коммуны, в Революционный трибунал, что «Шометт делал все, чтобы помешать этой славной революции, порочил систематически все меры, которые требовало общественное спасение, кричал, плакал, рвал на себе волосы и предпринимал самые яростные усилия, чтобы убедить, что Центральный комитет осуществляет контрреволюцию»{251}. Хотя активный член повстанческого комитета, возможно, сгустил краски, его свидетельство не вызывает, по существу, сомнений. Среди бумаг Шометта сохранилась записка, характеризующая деятельность Генерального совета во время восстания. В ней, в частности, говорится, что «в течение двух дней он занимался только тем, что успокаивал вооруженных граждан, не понимавших, почему они бездействуют, тогда как, с другой стороны, он употребил все, чтобы укротить их вулканическую активность»{252}.
Среди архивных документов мною было найдено еще одно свидетельство, подтверждающее оценку Маршана и показывающее, что в дни восстания Шометт с другими руководителями Коммуны явно спасовали, устрашившись ответственности быть вождями восставшего народа. В неопубликованных заметках М. А. Жюльена (близкого к Робеспьеру) есть такая запись: «31 мая Комитет общественного спасения боялся власти Коммуны… Один человек (агент Комитета общественного спасения. — А. Г.) отправился к мэру и резко разговаривал с ним… Обнимались, сошлись на том, чтобы вскоре выработать конституцию и направить ее на рассмотрение народа, составить (Исполнительный. — А. Г.) совет из монтаньяров, но пощадить жирондистов… Паш и Шометт со слезами на глазах предлагали свою отставку, если сочтут ее необходимой»{253}.
Некоторые историки предполагают, что причиной проявленной слабости была неуверенность руководства восстания в отношении секций{254}. Между тем имеющиеся документы свидетельствуют, что сначала авангард, а потом большинство парижских секций признало власть повстанческого центра. Откликнувшись на призыв Комитета девяти и подняв народ, секции одна за другой стали присылать в Коммуну свои делегации для присутствия на ее заседаниях и принесения революционной присяги, что означало официальное признание повстанческой власти.
Выполняя распоряжения повстанческого центра, секции позаботились об охране застав и запрещении выезда из Парижа, поддерживали порядок, собрали свою вооруженную силу. Революционные комитеты некоторых секций проявили активность в обезоруживании и аресте «подозрительных». Однако большинство комитетов, очевидно, не очень спешило с этим, и Центральному революционному комитету пришлось во второй половине дня 31 мая еще раз напомнить им об ответственности за выполнение этого распоряжения{255}. Судя по секции Прав человека, в отношении повстанческих действий многие секции проявили себя не «инициаторами», а скорее «воспринимающими» инициативу руководства восстанием{256}. Но ведь это одновременно подтверждает силу влияния и авторитетность последнего.
Особенно убеждает полное отсутствие фактов открытого сопротивления распоряжениям повстанческого комитета. Даже секция Мельничного холма — твердыня прожирондистских собственнических элементов, утром 31-го не решилась прямо отказаться от выполнения предписания нового командующего национальной гвардией Анрио, а попросила отсрочки{257}.
Вооруженные граждане этой секции, к которым присоединились отдельные группы из других консервативных секций (Май, 1792 года), забаррикадировались в саду Пале Эгалите. Они боялись, что их разоружат, но и демократический Париж опасался, что эти «новые швейцарцы», проявившие себя накануне восстания опорой жирондистского большинства Конвента, ударят, что называется, с тыла. Утром 31 мая повстанческому центру было сообщено, что «контрреволюционеры в секции Мельничного холма вооружаются и хотят силой отстоять свои решения»{258}.
Это и было подоплекой{259} движения к Пале Эгалите огромной (по некоторым оценкам до 20 тыс.) толпы жителей Сент-Антуанского предместья. Сент-антуанцы окружили сад и выставили пушки. Положение оставалось напряженным в продолжение нескольких часов. У командира батальона секцип Мельничного холма Раффе начался сердечный приступ, а это он был героем дня в отчетах жирондистских газет о событиях 27 мая, и его хотел арестовать Марат, когда в тот день Раффе со своим отрядом занял коридоры дворца Тюильри, в котором заседал Конвент{260}. Наконец, осажденные стали выходить безоружными и вступать в объяснения.
Осада закончилась братанием, но урок был настолько наглядным, что ни одна из консервативных секций не отважилась в последующие дни на открытое сопротивление повстанческой власти. «Мятежные» секции признали ее, прислав в Коммуну в течение 31 мая «патриотические» делегации. В этих секциях произошли «перевороты», и к руководству пришли демократические элементы. Однако их позиции оставались очень слабыми. Революционный комитет секции Май не осмелился даже арестовать людей, мешавших его деятельности. В секции Мельничного холма аресты также осуществлял Центральный комитет.
Прожирондистские зажиточные слои проявили себя и в других секциях. В секции Прав человека революционный комитет арестовал некого Деона, который стал требовать у звонарей письменных распоряжений. Попытка помешать бить в набат была и в секции Общественного договора. Здесь развернулась ожесточенная борьба в связи с решением общего собрания 29 мая об «отправке всех аристократов в Вандею» — отзвук майской борьбы вокруг набора волонтеров для Вандейского фронта. «Аристократы» активизировались, и революционному комитету секции пришлось обратиться за помощью к «революционной комиссии девяти», т. е. повстанческому центру. Делегация секции Пуассоньер вечером 31 мая сообщила, что вначале она поднялась вся, но затем «аристократия» возобладала над «патриотами». На том же заседании Генерального совета разнесся слух, что секция Единства отказалась признать полномочия Анрио. Слух тотчас же опровергли, но опровергавший признал, что «незначительное число торговцев и лавочников этой секции отказывались принять общие меры общественного спасения»{261}.
