В конце концов, я большую часть жизни шла по кривой дорожке к этому разговору — и игре в невинность. Я рано начала ее разыгрывать и делала это довольно часто. Куда-то делся кот моей сестры. Внезапно изменились оценки в школьном табеле. Полиция Пьемонта нашла тело Джованни. Таинственные обстоятельства, связанные с детским порно в компьютере моего конкурента. Береговая охрана и исчезновение Джила. Марко. Жена Марко. Полицейское расследование после того, как обнаружили тело Марко, повешенное вверх ногами, обескровленное; кишки, висящие повсюду, как рождественские гирлянды; сатанинские символы, нарисованные его кровью. В общих чертах я предвидела этот разговор, но что в голове у детектива Вассерман, сидящей сейчас напротив меня в моей квартире, я даже предположить не могла. Как мне себя вести? Как ведут себя нормальные женщины, когда узнают, что их партнер по случайному сексу мертв?

Я привыкла выглядеть невинно в разных странах, на разных языках и в разное время. Но тут все богатство моего опыта, широта, долгота и глубина моего притворства под пристальным взглядом детектива Вассерман, кажется, рассыпается, как песочное печенье. Может ли получиться, что эта еврейка с Лонг-Айленда со своими змеящимися волосами, как у Медузы горгоны, окажется лучше меня? Может ли она, потребляющая плохую, дешевую еду, стать моим врагом? Неужели я наконец-то встретила антагониста? И если вы думаете, что я в восторге от этого, то ошибаетесь.

— Это очень печально! — проговорила я. — Бедный Казимир!

Мне не хотелось класть слишком много этого крема. Пусть небольшой завиток ганаша соблазнит эту женщину-полицейского, фанатку палеодиеты и кроссфита, съесть это пирожное, иначе у нее будет несварение от избытка жирного и сладкого. Я немного помолчала и спросила:

— Как? Как это произошло?

— Он был в доме, который сгорел дотла, мисс Дэниелс. — Вассерман повернулась к своему напарнику: — Лу, принеси мисс Дэниелс стакан воды, пожалуйста.

Детектив неуклюже потопал на кухню, я услышала какой-то шорох и звук льющейся из крана воды, потом большая рука Макдоннелла поставила передо мной стакан. Я выпила, радуясь тишине и возможности хотя бы на мгновение укрыться за стеклом.

— Эм-м, мисс Дэниелс… — Вассерман смотрела на меня, ее глаза сияли, как у сокола. — У вас есть какие-нибудь идеи о том, что мистер Безруков мог делать на Файер-Айленде?

— Нет, — ответила я. — Никаких. Я думала, у него дела в городе. По крайней мере, так он мне сказал.

— Насколько мы можем судить, у мистера Безрукова было не так много знакомых в Нью-Йорке. На Файер-Айленде мы не нашли никого, кто мог бы знать его. — Вассерман снова взглянула на меня и сжала губы. — Мы надеялись, может быть, вы нам подскажете.

— Мне так жаль, но я действительно не знаю.

— Понимаю. Что ж, благодарим вас, — сказала детектив Вассерман и, помолчав, добавила: — Вы планируете куда-нибудь уехать?

Я ответила, что нет.

— Хорошо. — Она бросила на стол свою визитку. — Будьте добры, не уезжайте из города.

— Но вы… вы… вы же не думаете, что я имею к этому какое-то отношение? — Я попыталась выглядеть как можно более испуганной. Точно олениха, выхваченная на шоссе ярким светом фар.

— Нет-нет, что вы. Ничего подобного, мисс Дэниелс. Просто если вам что-нибудь придет в голову, если вы что-нибудь вспомните, пожалуйста, позвоните. Лу! — позвала она, и ее напарник вскочил. — Нам пора идти. — Схватившись за дверную ручку, она остановилась. — Кстати, мне очень нравится ваше «Руководство по созданию кулинарных шедевров».

— Это я, — проговорила я в домофон.

Большая красная металлическая дверь загудела. Я ждала в коридоре, таком узком, что в нем не поместилось бы больше одного человека, и слушала вой лифта. Наконец он приехал, двери его с содроганием распахнулись, я вошла внутрь и нажала на цифру семь. Двери с тем же содроганием захлопнулись. Первый. Второй. Третий. Скрип. Скрип. Двери снова, содрогнувшись, распахнулись. Я покинула крошечный лифт и вошла в студию Эммы Эбсинт.

Она работала над «Хрониками блудниц», серией портретов знаменитых женщин, которым платили за секс: Аспазии, Нелл Гвин, мадам Дюбарри, Маты Хари, Коры Перл, Вероники Франко, Кэрол Ли. Эти женщины продавали доступ к своим телам и за счет этого достигли власти, славы или бесчестия. Мне дико нравился этот проект. Эти женщины знали, как обращаться с ножом.

Эмма была вся в работе. Она изображала себя в образе Бедовой Джейн. Холст располагался примерно на фут выше Эммы, и сейчас она находилась примерно на уровне пупка Джейн, выписывая бахрому, которая стекала, будто сало, с локтя куртки из оленьей кожи.

— Прости, Долл, я должна закончить. — Эмма ткнула подбородком на сумки, которые я держала: — Это что, еда?

— Еда, — ответила я. — Стейк.

— О, слава богам. Я такая голодная. Ты как будто читаешь мои мысли. Опять.

Эмма давным-давно оставила веганство в сумке из-под противогаза вместе со своими антикапиталистическими закидонами.

— Стейк, — сказала я, — молодой шпинат, вяленая грудинка, яйца для соуса беарнез. Всякие овощи и лимон. И вино кастелла ди рамполла саммарко девяносто шестого года. Даю тебе сорок пять минут, и будем ужинать.

— Люблю тебя, прекрасная женщина! — воскликнула Эмма, когда я пошла на кухню и начала убирать там чашки из-под эспрессо, бокалы для шампанского и банки для коктейлей.

Я декантировала вино и принялась жарить корнеплоды с жемчужным луком, тимьяном и лимоном, подрумянивать грудинку и припускать шпинат, топить сливочное масло и медленно лить его, одновременно взбивая яичные желтки, и, наконец, жарить стейк в утином жире. Накрыв на стол, я зажгла свечи и позвала Эмму, стейк уже лежал, накрытый фольгой. Она села, я поставила перед ней тарелку.

— Салют, — сказала я.

Мы чокнулись бокалами.

— Никаких углеводов! Спасибо, — сказала Эмма и отправила в рот здоровенный кусок мяса. — Как у тебя дела?

Я закатила глаза. Жуткая Вассерман, играя мышцами под своим ацетатным свитером, парила в воздухе, ее змеящиеся дреды призрачно светились в моем воображении. Слышался лязг железных цепей.

— Может, я просто захотела увидеть тебя, Эмма. Убедиться, что на этой неделе ты поела хотя бы раз пищу, приготовленную заботливой рукой. Что-нибудь действительно полезное, а не то, что ты заказала через приложение в своем айфоне.

Эмма положила вилку на тарелку:

— Тогда давай я расскажу тебе, как дико разругалась с Себастьяном Арпанте.

Она отрезала неприлично большой кусок стейка и отправила его в рот. Ее манера есть была слишком далека от итальянской.

Я непонимающе посмотрела на нее.

Эмма прищурилась.

— Итак. Себастьян Арпанте на самом деле сказал автору «Артфорума», что я «мегера, покусившаяся на вампирский талант Берты Моризо», и теперь, когда об этом прочитал весь мира искусства, он вдруг заныл и начал оправдываться, что разговор был неофициальным.

Я позволила Эмме трепаться об этом скандале с одним из ее многочисленных недоброжелателей. Наливала вино, наливала еще и слушала. Эмма занимала уникальное положение художницы, которую любили легионы искусствоведов — студентов, профессоров, склочных арт-критиков и богатеньких коллекционеров. И чем больше она рисовала для этих лицемеров, тем с большей наценкой они продавали ее работы, а она, не останавливаясь, продолжала таранить собственный путь к феминистскому анархистскому сознанию. Она пользовалась огромным авторитетом среди любителей искусства, осуждая любого художника, который начинал зарабатывать шестизначные суммы в год, сама же Эмма с последние десять лет стабильно зарабатывала семизначные. И именно эта популярность сделала ее мишенью среди академической элиты, и в первую очередь потому, что у нее не было художественного образования. Она не училась ни в одной художественной школе, поступила в колледж, но не окончила его. Она была ужасно талантлива и возмутительно трудолюбива, и вся эта элита от искусства никак не могла — да и не хотела — прощать ее противостояния их традиционным моделям.