Тор и Локи никогда не были дружны настолько, насколько бывают дружны близкие родственники. По крайней мере, так считал Локи, а Тор до последнего времени придерживался иной точки зрения. Ровно до того дня, как Локи попытался его убить на Радужном Мосту. С тех пор он относился к брату более чем подозрительно, хотя и старался скрывать свои истинные мысли ото всех и прежде всего — от самого себя. Вот и сейчас, когда Брюс Беннер, вместо того, чтобы осматривать Асгард, стал задавать Локи двусмысленные вопросы, Тор принялся заступаться за названого брата. Раз, другой, третий. Беннер постоянно искал повод расспросить о чем-нибудь Локи, а Тор столь же искусно не оставлял друга наедине с братом, справедливо опасаясь, что здоровье последнего все еще не восстановилось и что он может натворить много бед. Его забота Локи не раздражала, по крайней мере, он не подавал вида. Раздражали его, как и самого Тора — вежливость и почтение, с которыми они вынуждены были обращаться со всеми придворными при мидгардских гостях. И с каким же облегчением все вздохнули, когда ранним утром Сиф увезла людей на прогулку к ближайшей горе. Наконец-то все могли расслабиться, и царевичи — в первую очередь. Они расположились на ступеньках пиршественного зала, где, бывало, раньше проводили целые дни. За окном падал снег, в печи весело шумели дрова, орнаменты на полу блестели всеми оттенками золота
— Даже не знаю, кто сейчас надоедает мне больше: твой доктор или Хагалар, — невесело хмыкнул Локи, наслаждаясь несколькими часами свободы.
— Да Хагалар-то тебе что сделал? — удивился Тор. — Он — один из лучших асов во всем Асгарде. Тебе бы поучиться у него.
— Чему? — резко откликнулся Локи.
— Боевой магии, — пояснил Тор, не понимая, что вызвало вспышку негодования.
Он хотел задать уточняющий вопрос, но дверь распахнулась, пропуская царицу: одну, без конвоя девушек, в обычном платье. Мать неимоверно раздражала необходимость держаться по-царски достойно, а Тора раздражала необходимость при ней вставать. Он дернулся рефлекторно и не сразу разобрался, что пока можно отдохнуть от ритуалов. Мать пристроилась к ним третьей. Для полноты картины не хватало только отца, но он на ступеньках сидеть не любил.
— Ты упомянул боевую магию, — нежно сказала мать, одним голосом выражая всю свою любовь к выросшим детям. — Неужели ты решил ее освоить?
— Я? Нет, конечно, у меня есть Мьельнир! — Тор хотел призвать молот, но в последний момент воздержался от показухи. — Я говорил о Локи. Он многому научится у Хагалара. Он ведь боевой маг.
— Я очень надеюсь, что Локи проявит благоразумие и ничему не будет учиться у Хагалара, — столь же нежно проворковала мать.
— Почему это? — изумился Тор. — Он рассказывал нам о своих битвах. Он храбрый воин, которого никогда не покидала удача.
— Или он нам лгал? — подал голос не менее заинтересованный Локи. — Все его бахвальство впустую, и он вовсе не высший маг?
— Отнюдь, — вздохнула Фригг и подошла к столу с водорослями. Царевичи переглянулись: они почти никогда не видели мать в растерянности. — Он действительно боевой маг, он действительно очень силен и многое мог бы передать своему ученику.
— Так в чем же дело? — не унимался Тор. — Я не понимаю. Локи ведь магию обожает, ты бы видела его иллюзии.
— Может, ты все же мне скажешь, кто он такой? — без всякой надежды в голосе спросил Локи. — Ваша игра в молчанку мне за год надоела. Я не понимаю ее смысла, как и смысла всего происходящего. Почему вы с отцом никак не сойдетесь во мнении? Он называл Хагалара самым достойным асом в Асгарде!
— Да он и есть такой! — подтвердил Тор, положив руку на плечо брата. — Ну, кроме отца, меня, Гринольва, Фандралла, есть и более достойные асы в Асгарде, но их мало.
— Хорошо, я скажу вам, кто он, — мать отвернулась, и ее слова упали камнем в песок, разом погасив все звуки в зале. Она стояла на нижней ступени, напряженная, теребя в руке какую-то женскую безделушку. Тор узнал этот жест: обычно руки в кулаки сжимал брат, когда бывал зол, напуган или возбужден. Мать он никогда такой не видел.
— Он клятвопреступник.
Слова отразились от стен и замерли эхом в конце огромной пустой залы.
— Как? — едва выговорил Тор, а Локи и вовсе дара речи лишился.
— Так. Он клятвопреступник, который сбежал и так и не понес наказания за свое преступление. Это было давно, сейчас ваш отец предпочел обо всем забыть. Но я не забыла. Как и стены этого дворца. Он перечеркнул все свои подвиги и всю свою жизнь. Сам.
Тор молчал. Молчал и Локи. В этом молчании было некое единение, которого они не достигали очень давно, с самого детства. Клятвопреступник. Лучше бы убийца, вор или мужеложец. Кто один раз преступил клятву, тот преступит и другой. Нет ни доверия, ни почтения такому асу.
Тор хотел узнать, почему отец вернул Хагалару былое доверие, но прикусил язык. У отца всегда есть повод. Быть может, привечает преступника, чтобы потом казнить, хотя давно уже отменены казни в Асгарде. Надо что-то сказать, но слова застряли в горле. А мать так и стояла спиной к ним, а рядом тяжело дышал Локи, видимо, вспоминая какие-то свои неудачи, связанные с Хагаларом. Клятвопреступник. Лучше бы они никогда не узнали об этом.
Один Всеотец наслаждался сложившейся ситуацией. Человеческие существа разрядили обстановку, внесли оживление в размеренную жизнь Гладсхейма, а, главное, доказали, что Локи еще не вполне здоров. Не настолько болен, как показалось Хагалару, но все же и не совсем здоров, как считал Один, и доказательство тому — исследования человека, показывавшие неведомую новую природу Локи лучше, чем все магические сканирования, которые они проводили с Хагаларом. Хоть какая-то польза от друзей Тора, которые ни в чем другом не произвели на Всеотца никакого впечатления. За свою долгую жизнь он видел бессчетное количество смертных, бессмертных и прочих, поэтому ничему не удивлялся. Здоровьем Локи полностью занялся Хагалар, призвав на помощь Алгира и Эйр, что тоже Одина устраивало. Он устал от бесконечных проблем, хвостом следовавших за младшим сыном, и был готов отдать его на время кому-нибудь другому. Пока во дворце люди, сильно нервировавшие Локи, работать с ним и создавать идеал нет смысла. Зато Тор горел желанием поскорее поехать в поселение и заняться чем-нибудь неимоверно важным под руководством Хагалара, а заодно похвастаться перед учеными людьми научными достижениями Асгарда. У Одина были свои мысли на этот счет: ученые поселения должны вытрясти из людей все научные достижения Мидгарда, полезные Асгарду, и постепенно воплотить их. Это он и изложил Локи, велев написать письмо в поселение и намекнуть, что он скоро вернется и что скоро поступят новые интересные сведения, откуда — пока неважно. Рассказывать о людях следовало не в письме, а с доверенным лицом, но пока даже о его выборе речь не шла — люди осматривались во дворце и в поселение не спешили. Один не собирался отпускать их в Мидгард раньше, чем через пару месяцев: за меньший срок осмотреть Асгард и проникнуться его величием невозможно. И всё шло как по маслу, пока однажды в покои не пожаловал Гринольв. Каждое появление воскресшего из мертвых сопровождалось каверзными вопросами, и последний был посвящен Радужному Мосту. Восстановление связи между мирами было, безусловно, важной задачей, но сперва стоило подготовить войска для возможной борьбы с распаявшимися подданными, почувствовавшими вкус свободы. Один и сам собирался принудить Хагалара к ответу по поводу задержки строительства, но в начале летней половины года, когда войска будут готовы, когда Тор хоть немного потренируется в поселении, одним словом, когда это будет угодно самому Одину. Но пришел Гринольв и спутал все карты, благо, Хагалар ускользнул от его гнева. И вот теперь герой прошлого снова просил аудиенции.
— Я слушаю тебя, — тяжело произнес Один, впуская единственного аса в Гладсхейме, которой был доволен очередной шуткой Всеотца: возрождением давно забытого этикета. Ради одной его улыбки, больше походившей на оскал хищника, Один продолжал мучить всех прочих обитателей дворца.
