Прогулявшись по почти безлюдной площади, медленно направился к одному из магазинов. Над входом в умело отделанное пластиком здание красовалась вывеска с надписью: «ИЧП Андрей». Пока любовался мастерством маляра, из магазина вышел мужчина. Не сразу, но всё же я узнал его. Это был мой двоюродный брательник Василий.

Невысокого роста, коренастый в плечах, с чёрными неухоженными усами, он скользнул по мне взглядом и остановился, сжимая в руке пакет с только что купленным хлебом.

– Ну здравствуй, – на миг удивлённо взметнулись кверху его смоляные брови и тут же сомкнулись над переносицей.

– Привет, – спокойно ответил я.

В воздухе зависла неловкая пауза. Не знаю, что там думал он, а я полностью ощутил, что мы совершенно чужие. Если Васёк, так же как и дядька Шурик, начнёт раздувать ноздри, выказывать неудовольствие и обиды, то нам с ним не о чем разговаривать вообще. Конечно, виноват я, но в первую очередь перед своей покойной матерью. Это ей я что-то должен! Поэтому буду казнить себя до конца жизни! И всё! Больше никому и ничего я не должен!!!

А так ли? Ведь это с Васькой провожали мы вечерами девчонок, с Васькой катались по очереди на колхозном жеребце Дьяволе; с Васькой да с Серёгой пасли в дядькову Шурикову очередь овец на Зелёном…

Очевидно, и мой двоюродный брат подумал о том же. Он, будто переламывая в себе что-то давно решённое, смущённо заговорил:

– Чего в гости не зайдёшь?

– Ехать к вам, а дороги нет, – соврал я, потому что Петро уже сообщил, что хутора Зелёного больше нет.

– Да куда там ехать?! Мы давно в Краюху перебрались. Как колхозный скот перевели, трактора угнали – так и кончился наш Зелёный. Остался один серый. – Он горько усмехнулся.

– Это плохо.

– Чего там плохо! Её и Краюхи скоро не будет. Не нужна никому. Видал: что клуб, что больница – рухнут скоро! А никому ничего не надо…

– Это тоже плохо, – понимая, что Василий говорит правду, вздохнул я и, меняя тему разговора, спросил: – Дядька Шурик сильно обиделся?

– Ладно тебе. У каждого в башке своей паутиной затянуто. Нехай обижается, если ему от этого легче. А ты, будет время, заходи, не стесняйся. Хата моя теперь на улице Майской.

Я удивлённо взглянул на брата.

– Это где ж такая? Что-то ни одного названия не видел, пока бродил по деревне.

Василий усмехнулся.

– Да-да, Павлик, в Краюхе теперь и улицы, и переулки названия заимели. Даром что пусто стало, хоть шаром покати.

– Это для чего ж?

– Не знаю. Но кумекаю, что политика, братец, новая – заботливая о людях до крайности. Налоговой удобнее извещения рассылать. Опять же легче искать должников за электричество, за воду. За всё люди должны. А где их, рублики, брать, если ни работать, ни заработать негде? Обложили нас, Паша, на своей земле, словно волков серых. На флажки гонят, на флажки!..

И Василий, вроде бы случайно, ввернул мне о деревенской жизни такую тираду, что даже резкий в суждениях Петро Суконников отдыхал бы рядом с ним. После по-простому, по-уличному объяснил, где стоит его дом, и засобирался идти.

– Давай, братец, пока. Заходи, посидим, пообщаемся. Нас ведь не так уж много осталось – родственников. А может, сейчас пойдём?

Я, сославшись на срочные дела, вежливо отказался. Мимоходом спросил о младшем брате Сергее.

Василий отмахнулся, в сердцах ответил:

– Пьёт! Как телок дудонит. Жена умница попалась – тащит на горбу двоих ребятишек, а Серёга совсем скурвился, не выдержал нынешней житухи. Да мало ли кто её не выдержал?! В перестройку – мужиков семь-восемь повесилось в Краюхе. Недостатки, неустройство, безденежье, водка и прочее. Витю Конопатого помнишь?

– А то! Вместе на тракторах зябь поднимали.

– Тот как работы лишился, так в запой ушёл месяца на два. А осенью вовсе пропал. Через неделю в тернах нашли на шворке. Оно и нам недолго. Сами вымрем, как бизоны. – С последними словами Василий, окончательно попрощавшись, пошёл восвояси. Только свежий снег задорно скрипел под подошвами его войлочных ботинок с названием «прощай, молодость».

Я же, прикупив продуктов, считая по пути пустые хаты, долго, медленно возвращался домой. Было очень тоскливо и грустно оттого, что обворованной, обманутой, нищей предстала передо мной малая родина. Чувствовалось это особенно остро ещё и потому, что знал я, как процветают, живут в достатке деревни немецких бюргеров и голландских фермеров, как восторженно встречают рассветы шотландские пастухи и как горды своим по достоинству оцениваемым трудом французские, итальянские земледельцы.

«А ведь Краюха – тоже Европа, – философствовал я вечером, сидя за чашечкой чая у телевизора. Жаль, очень жаль, что только на карте. Что же мешает ей и сотням, тысячам таких же деревень обустроить свой быт успешно?» – задавал я сам себе извечный вопрос. И не находил ответа. Да, длиннорукие, хитрые чиновники-воры, да вечное разгильдяйство, безответственность власти, да неумение русского крестьянина относиться к своим обязанностям прагматично и скрупулёзно. Конечно, всё это есть. Но есть и другое. Взять хотя бы новейшую историю России, двадцать первый век – век высоких технологий, неограниченных возможностей, свобод. Ну отдали крестьянам в пользование землю, каждому свой пай, по-настоящему отдали. Бери! Вот, пожалуй, и всё. Ах да! Вместе с земельным паем получил русский мужик в пользование очень дельный лозунг, брошенный в деревни каким-то мракобесом от перестройки. Лозунг ясный, словно солнышко в безоблачном небе: «Конкурируй!»

Петька Суконников долго и нервно смеялся, когда рассказывал обо всём этом. С его слов получалось, будто бросили его в чисто поле на хромой кобыле с плугом, и должен он, чтобы не прослыть лентяем, соревноваться – конкурировать, значит, – с западным фермером, сияющим улыбочкой из окошка новенького трактора «Джон Дир».

Хм, почему раньше я об этом не задумывался?! И представляя в уме всю мощь иностранного агрегата, мысленно сравнивая его с хромой кобылой, теперь продолжал раздумывать дальше: а они самоубийцы – русские мужички! В эпоху экономических войн самое лучшее, что их в дальнейшем ожидает, – рабство. Разве работать за миску похлёбки – это не рабство? Вообще, по законам рынка, неконкурентоспособные не выживают. А какой у нас цивилизованный рынок? Ха! Базар – обыкновенный, дикий, стихийный базар!

Совершенно неконтролируемые, нерегулируемые никем и ничем цены, всякие там заговоры компаний, чёрные рейдеры, налётчики, господа лентяи-чиновники и прочее, прочее, прочее. Нет, они явно самоубийцы, эти русские мужички! Какое счастье, что нашёл я ещё хоть что-то оставшееся от Краюхи!

С такими очень невесёлыми думами погасил свет и, щёлкнув пультом телевизора, лёг в кровать. Снились мне в ту ночь то Петька верхом на кляче, облачённый в богатырские доспехи с копьём наперевес; то улыбающийся, мордатый дядька в комбинезоне, машущий бейсболкой из раскрытого окошка трактора «Джон Дир». А ещё снились мне пустые дома и торчавшие из-под снега, хаотично разбросанные оскалы бетонных балок перекрытий – всё, что осталось от разбитых, разрушенных краюхинских животноводческих ферм. Будто вновь орды безжалостного хана Мамая, сметая всё на своём пути, промчались через мою малую родину!

Наутро проснулся сам не свой. Вдруг почему-то захотелось немедленно заколотить окна родной хаты и вернуться под сень цивилизации. А что тут делать?! В этих заброшенных, пустынных джунглях! Если бы они не были родиной, то, клянусь, так бы я и сделал. Но они ею были, есть и будут навсегда. Наверное, поэтому, как только вспомнилось об этом, сразу же первый порыв угас; хотя совершенно не представлял, для чего деревенские, давно забытые проблемы должны были снова возникать на моём пути, а вернее – для чего и зачем так близко, так трепетно восприняло моё сердце чужую боль. Казалось, что такого не могло быть. Но так было. Оно – сердце – словно отделилось от разума. И когда разум говорил: «Паша, зачем ты вникаешь в дебри? Живи и радуйся. Тех денег, которые есть, хватит твоим детям и внукам. Не создавай сам себе лишних проблем!» – а на сердце сразу же жгло: «Эх, Павлик-Павлик, помнишь, как в Краюхе целыми улицами сдавались «под ключ» новые дома? Теперь они пусты! Помнишь, какие толпы молодёжи собирал на вечерний сеанс ухоженный, просторный сельский клуб? А ведь он почти рухнул! Помнишь, Павлик, детский сад, куда впервые привела тебя за руку мама? Амбарный замок висит нынче на его покосившихся дверях!»