«Потеряю ли я его, когда расстанусь с Арди́? Одного из немногих во всей Галактике, кого я могу назвать «мой добрый друг». С другой стороны, моя жизнь и так нелепая череда лишений, так что сочту закономерностью и спокойно приму это. Наверное».

Ночью он с неимоверным трудом укрепился в одном — порвать с Арди́ сейчас, не ждать подходящего момента. Бену хотелось свободно испытывать чувства к Рей, не обременяя себя губительным чувством вины. Ему было страшно, он скверно спал, ворочался с боку на бок до утра, обдумывая каждое слово, которое собирался сказать. Но в итоге так и не придумал, что должен произнести, чтобы нанести своему близкому человеку минимальный урон. Это была не военная тактика: он мог сколько угодно просчитывать ответную реакцию, подобно предугадыванию контратаки, но всё больше понимал, что это куда более непредсказуемо, чем манёвр противника.

На рассвете он медлил. Принимал душ слишком долго, одевался так, будто ему выходить из дома лишь в следующем году, за завтраком с поддельной увлечённостью разглядывал содержимое тарелки и даже пытался завязать разговор с зевающим Грегом.

Короткое расстояние в три дома — привычное, почти родное. Через эти несколько шагов он так часто находил утешение. Сегодня он должен всё разрушить и сломать. Так нужно.

С трудом постучался. Её забавные припрыгивающие шаги, звонкое «бегу, бегу уже!», ударяющий в нос из-за закрытой двери запах сигаретного дыма. Щёлк — белое «сердечко» с аквамариновыми глазами, тонкие протянутые руки — кинулась ему на шею, повизгивая от радости.

«Дорогая и нелюбимая», — с горечью думал Бен, припав щекой к её плечу с выступающей косточкой.

— Как здорово, что ты здесь! — защебетала она. — Так, погоди. Пожалуйста, не говори только, что я больная на всю голову, но вот… — кивнула на огромные мягкие тапки в форме круглой амфибии из местных вод, названия которой Бен уже не помнил, но знал, что Арди́ почему-то обожала этих уродцев.

Он грустно рассмеялся.

— Можно я просто скажу, что это самая милая глупая покупка из всех увиденных мною за последнее время?

— Так и быть, выкрутился! Проходи, не стой на пороге.

Привычные запахи растворителей, краски и дерева. Его второй дом. Сжал руку в кулак. Наблюдал, как она грациозно пробежала на кухню и наливала ему в стакан лимонад, обронив в прозрачно-зелёный водоворот пепел сигареты. Подскочила обратно, протянула стакан, затем поправила поясок на атласном халате в цветочек и уселась на диван. Бен присел рядом и учтиво отставил стакан, не сказав ей о том крохотном фиаско с пеплом.

— Как ты вообще, держишься?

— Я уже даже как будто устала из-за этого переживать, понимаешь? Целый месяц живу между учёбой и нашей с тобой болтовнёй по комлинку. Типа рутина. Да и уверенности столько появилось, не знаю даже… У меня классное предчувствие. Ожидание чего-то грандиозного в моей жизни. Я уже сделала кучу набросков тех картин, что начну сразу, как окончу академию. Вроде бы постоянно на стрессе, но какой-то небывалый прилив вдохновения.

— Я восхищён, — тихо и с чувством с гордости ответил он ей.

— Прибереги пока восхищалку, нужно достигнуть финиша сначала, а там и посмотрим.

Умолкли. Бен чувствовал, как за глотку когтистыми лапищами схватился вновь подкативший страх.

— Арди́, помнишь, месяц назад я сказал тебе, что хочу поговорить кое о чём, когда пройдёт последний экзамен? Я решил, что оттягивать это не имеет смысла.

Она изменилась в лице, почувствовала надвигающуюся катастрофу, развернулась к нему всем телом.

— Я слушаю, — отозвалась безрадостно. Бен заключил в свои ладони её маленькие кисти рук и взглянул ей в глаза, преодолев сомнения.

— Хочу, чтобы ты понимала очень отчётливо, как дорога мне… Ты со мной случилась впервые. Я никогда прежде ни с кем не был вместе. Знаю, мы никак не называли это, но вообще-то так оно и было, — сглотнул, стараясь унять дрожь. — Мне трудно подобрать слова, потому что попросту не знаю, какие должны звучать в таких ситуациях, — сильнее сжал её руки. — Моё существование — череда ошибок, несуразицы: я пытаюсь поступать так, как считаю верным, но почему-то мои действия вечно кого-нибудь ранят. Я как стихийное бедствие. И на краткий миг рядом с тобой я ощутил покой. Ты нравилась мне, это правда, — её глаза округлились, Арди́ выдернула из его рук свои, Бен смиренно сложил пальцы в замочек перед собой, — но я понимаю, что этого так мало. Я за всё благодарен тебе, но ты не заслужила, чтобы кто-то был рядом с тобой из благодарности.

— Не тяни, — с толикой раздражения и подступившими слезами прохрипела она.

— Что бы между нами ни происходило, не стоит больше продолжать… Ты мой друг, и я дорожу тобой. Не собираюсь больше обманывать. — Он замолчал и с ужасом глядел на её пугающе спокойные черты. — Думаю, в глубине души ты сама найдёшь много причин, почему я тебе не подхожу. Это те неудобные разговоры, которых мы с тобой не заводили…

— Замолчи!.. — Арди порывисто прижала ладошки к лицу и сдавленно всхлипнула, задрожала худеньким телом.

Невыносимое зрелище. Неудобное. Бену вдруг захотелось со всех сил обнять её и умолять простить, валяясь в ногах: «До чего жалкая была бы картина», — с презрением к себе подумал он и тихонько положил руку на её плечо. Арди́ жалобно вскрикнула, одёрнула его и схватилась обеими руками за его волосы, потянув со всей силы, по-детски оскалив зубы. Затем принялась апатично лупить его по плечам, пока ей самой от себя не стало тошно, и она не отвернулась, разрыдавшись.

— Уйди, — беспомощно просипела, не оборачиваясь.

— Мне так жаль. Прости меня, если найдёшь в себе силы, — его самого душили слёзы.

— Да уйди! — прокричала в сердцах.

Поднялся и прошёл в сторону коридора. Бен не смог уйти и остановился на пороге гостиной, изучая сгорбленную фигурку на диване. В его памяти вставали образы минувшего: её белый абрис в темноте, шорох ткани ночного платья, когда Арди́ наклонялась, чтобы поправить ему подушку, пока он бредил в лихорадке и желал смерти. Она долго сидела, не отнимая рук от лица, пока не устала реветь. Затем ожидаемо потянулась за сигаретой, впустила в лёгкие умиротворяющий яд и откинулась всем телом на спинку дивана, прикрыв глаза. Бен подошёл к входной двери, чувствуя себя насквозь прострелянным и истерзанным, вышел наружу и отправился домой еле волоча ноги. Его вновь до краёв наполнила пустота.

Целую неделю он ни с кем не общался, избегал встреч. Одиночество растворялось в крови, оседало на коже. Вдобавок он тосковал по Арди́ больше, чем когда-либо. Бен хотел обнять её и вновь почувствовать себя чуть более целым, чем обычно. Ему хотелось помнить её мальчишеский хохот и дурашливые гримаски — чтобы они навсегда прогнали из памяти её скривлённые черты и рыдания. В один из вечеров он нашёл в диспетчерской наполовину полную бутылку виски, которую Говард припрятал в тумбочке со старыми техническими журналами. Он видел это в голокино, как бравые парни осушали такую чуть ли не в два глотка и отправлялись покорять виражи или буйствовать. Направился к посадочной площадке, где находился прибывший днём транспортник, ожидающий своей очереди на ремонт. Хозяева заселились в ближайшую гостиницу, и он одиноко стоял под тёмным небом и холодным ветром. Бен забрался на крышу и уставился на ледяной звёздный блеск. Прикончив половину имеющегося содержимого, прилично захмелел; в этот раз всё было иначе, и ему не хотелось тотчас протрезветь. Бен по достоинству оценил лёгкость, ударившую вместе с хмелем в голову.

На следующий день он явился к дому Голденов, ему хотелось узнать, как держится Арди́. На стук никто не открыл. На заднем дворе издавал знакомую постукивающую симфонию станок для обработки минералов. Бен обошёл дом и увидел Макка, увлечённо погружённого в работу.

— Доброе утро, Макк, — Бен пытался придать своему голосу уверенности, но звучал сконфуженно и печально.

— Здравствуй, Бен, — оторвался от своего занятия и заглушил станок. Макк говорил на странность мягко и ровно.