В этом мире, где всё проходит и идёт к концу, добро и зло есть сон. Уцуцура^[561] дожил до восьмидесяти тысяч лет, но в старину он был, а теперь его нет. Дунфан Шо^[562] было девять тысяч лет, но известно только его имя, его же самого никто не видел. Даже на Северном острове — Хоккурусю пределу жизни положена тысяча лет. А в нашем мире уж и подавно никто не знает, умрёт он молодым или доживёт до старости, судьба — что роса на траве равнины Адасино^[563], может, она и переживёт утро, но вечера не дождётся. Человек снова молодым не станет. В конце концов он делается старым. Что останется в памяти — старость или молодость? Так что пока молоды — пейте вино, любуйтесь цветами, но не таите злых умыслов.

В сердце ещё дует

Ветер молодости,

Но в облике уже видны

Близкой старости

Белые волны.

Наверное, не раз ещё увидишь отражение луны в воде, а себя — в зеркале. То, что случается с человеком, можно уподобить тому, как одноглазая черепаха встречается с бревном^[564]. Жаль. Обдумывай всё как следует, сострадай людям, не ревнуй. Этот рассказ написан для женщин.

Капельки росы

С нижних веток сосен

Падая, образуют море.

В нём вечно

Отражаются сосны^[565].

САИКИ

Саики ^[566]

Человек по имени Саики из Уда в провинции Будзэн^[567] отправился в столицу, надеясь получить владение для своей семьи. Он подал прошение, но дело не двигалось. Шли годы и месяцы, и всё было напрасно. Он решил, что больше так продолжаться не может, и отправился в храм Киёмидзу, чтобы затвориться там, на семнадцать дней. Саики рассчитывал, что, возможно, ему всё будет объявлено в вещем сне. С собой он взял мальчика по имени Такэмацу. Хотя Саики горячо молился, но вещего сна так и не увидел. Он обернулся и вдруг заметил красавицу лет двадцати. И черты её лица, и фигура были необыкновенно хороши: длинные, блестящие, как перья зимородка, волосы были заколоты шпилькой, её иссиня-чёрные брови напоминали молодой месяц, а красные губы были как цветок пиона. Она обладала всеми тридцатью двумя отличительными признаками будды, была так хороша, что луна ей завидовала и цветы испытывали зависть. Она перебирала чётки из кристаллов и, казалось, была погружена в молитвы. Саики подумал: «Раз уж мы живём в одном и том же мире людей, хорошо бы провести с ней хоть одну ночь!» Он томился. Решив заговорить с женщиной, Саики приблизился и спросил:

— Вы тоже затворились в этом храме?

Женщина, казалось, не слышала. Саики подумал, что, может быть, где-то неподалёку был её муж. Сердце Саики не успокоилось.

И вот медленно начало светать. Саики было грустно, он подошёл к помосту, поближе к женщине, и прочёл:

Расстаться с тобою,

Тебя потерять, не узнав,

Лишь в этом несчастье.

Зачем на заре будут петь

Мне птицы, когда одинок я?

Я в пути одинок,

И твой образ лишь в мыслях моих,

Лишь мечта о тебе

Одинокого путника гложет.

Уж намокли мои рукава.

Женщина тревожно слушала его, ведь считается, кто не ответит на стихотворение, родится безъязыким. Она отвернулась и прочла:

Мне чувства понятны:

Когда я одна и в пути

В гостинице сплю

И дорожное платье ношу

Я чувствую горечь, поверь.

Прочтя это, она ушла. Саики чувствовал неизбывную грусть расставания. Он позвал Такэмацу:

— Пойди за этой женщиной, посмотри, где она живёт, и тут же возвращайся.

Мальчик тайком последовал за женщиной. На Четвёртой улице Такакура она свернула к красивому дому, мальчик шёл следом. Женщина поднялась на широкую галерею и вошла в боковую двустворчатую дверь, тут она оглянулась и заметила, что за ней следит мальчик. Она улыбнулась про себя и, когда тот подошёл, произнесла:

— Передай своему хозяину: «Скрытый в траве воробей», — она больше ничего не добавила и ушла внутрь.

Мальчик тут же вернулся и рассказал, как всё было. Саики слушал с беспокойством, но подумал и обрадовался, ведь это была строка из стихотворения:

Когда я замечу

Мелькнувшую в зарослях тень,

Не встану с постели:

Ведь ты пробираешься тайно,

Как скрытый в траве воробей.

Поняв смысл стихотворения, Саики переоделся и вышел, поспешив к тому дому. Женщина ждала его, гадала, сегодня ли вечером он придёт или нет. Саики запросто вошёл в дом, без обычных разговоров, они тут же пообещали друг другу, что вместе состарятся и будут похоронены в одной могиле, и познали близость.

Оказалось, что женщина пользовалась влиянием, в том числе и при дворе, так что дело Саики вскоре решилось.

Саики всё собирался сказать женщине, что должен возвратиться в Будзэн, но она так печалилась даже во время кратких расставаний, что он никак не решался уехать. Но однажды он всё же решился:

— Мне бы хотелось остаться с тобой, но нельзя же, чтобы Такэмацу возвратился один. Скоро я приеду тебя повидать, а до тех пор считай, что мы с тобой — одно целое.

Женщина сказала:

— Пусть наши сердца сольются воедино, помни меня, не забывай даже в дороге. Вот, смотри на мой прощальный подарок, я стану ждать тебя, — она отрезала прядь волос и отдала ему.

Женщина думала, что она и Саики — одно целое, она могла говорить лишь о грусти расставания.

И вот Саики вернулся на Цукуси^[568]. Не было конца радости по поводу получения владения. День за днём, ночь за ночью продолжались песни, танцы, весёлые пирушки. Так прошло много дней. Минуло три года, а Саики всё не ехал в столицу на свидание. Женщина в столице ждала, когда же придёт весточка, но тщетно. Она вздрагивала от каждого дуновения ветерка. Не известие ли это? В неизбывной тоске она пошла в храм Киёмидзу и произнесла молитву. Как-то она узнала, что один монах собирается отправиться в Камакуру^[569]. Она попросила:

— Я напишу письмо, пожалуйста, передайте его.

Монах согласился. Женщина обрадовалась, написала письмо и отдала монаху. Монах сказал:

— Я, конечно, передам. Но ведь я совершаю паломничество, не ручаюсь, что успею дождаться ответа.

— Пусть письмо просто получат, уже это доставит мне радость, — женщина горько заплакала.

Монаху тоже стало грустно, он с сочувствием думал, что же могло быть в этом письме.

Монах шёл быстро и вскоре разыскал дом Саики в Будзэн.

— Вот письмо, известие из столицы, мне поручили его передать.