Черные брови Санди гневно затрепетали.

— Что ты шумишь? — Санди хотела сказать, что Махамбет выехал за ним следом, искал всю ночь. Что его уход был для них большой потерей… Но поняла, что все бесполезно и не это надо говорить Амиру.

— А ты стал хуже вора! — бросила она ему в лицо. — Ты…

Губы Санди дрогнули, и она крикнула, уже не помня себя:

— Уйди с дороги, слышишь? Уйди! Уходи!

Амир не шевельнулся. Он не слышал быстрых, затихающих шагов Санди. Не обернулся и не побежал за ней. В ушах долго стояло: «Уходи!» — тяжелое, неожиданное для него слово. Теперь он должен уйти из аула, отвергнутый девушкой, которую любит, осужденный ею. Все словно обернулось против него. Он судорожно, до боли в пальцах, сжал камчу. Хрипло выкрикнул что-то. Взметнулась правая рука и бешено несколько раз полоснула камчой землю.

Не сразу услышал он тихий, ласковый голос Калимы, которая звала его в юрту.

Адайбек проследил за взглядом Нуржана и увидел через дверной проем всадника, неторопливо приближающегося к аулу. Он узнал в нем Махамбета и опять вспомнил про табуны.

— Передайте Махамбету, чтобы зашел ко мне, — вполголоса распорядился он.

Амир на мгновение замер, услышав слова Адайбека, но тут же потянулся за пиалой, которую подала Калима.

Махамбет поздоровался, зайдя в юрту, и по знаку хозяина сел к чаю. Адайбек успокоился: по виду табунщика он понял, что ничего серьезного не случилось.

— Продолжайте, Нуреке! — попросил Адайбек.

— Ты никогда не боролся за власть, разве что обеспечивал победу своих сородичей. Кожас тебе многим обязан. Но сейчас я понял, что ты поступал верно.

Нуржан говорил, обращаясь к Адайбеку. Густой, басистый с перекатом голос с трудом справлялся с необходимым для доверительной беседы тоном, и глаза волостного подтверждали неискренность его слов: в них сквозило плохо скрытое презрение.

Рядом с Нуржаном вывалил живот на одеяло Боранбай. Он, казалось, занят только едой. Боранбай — дядя Нуржана по матери, родом есентемировец, был известен в округе как непревзойденный интриган. Нуржана он воспитывал с детства и, конечно, влияет на его решения. Адайбеку больше всего хотелось бы знать его мысли. Но Боранбай сегодня был неразговорчив. На слова Нуржана заметил, тяжело отдуваясь:

— У каждого своя беда.

— Да, гадай, кого пощадят, — махнул рукой Адайбек, поддакивая ему.

— О аллах! — воскликнул мулла Хаким, запрокидывая голову. — Неужели победят большевики?

— Рано плакать! — одернул его Боранбай. — Борьба впереди.

И обернулся к Адайбеку:

— Адеке, наверное, распродал скот? Я вижу там, — он кивнул в сторону двери и улыбнулся, — только две кошары.

Адайбек вздохнул.

— Разграбили нас, Бореке. Гнать в Кок-жар было бессмыслицей, пошло за бесценок. Недаром говорил мой дед: «Мое то, что я съел вчера; то, что гоню сегодня перед собой, — божье».

— Пай-пай! — закивал головой Сарсен. — Умели наши деды говорить.

— Если большевики победят, то они отберут скот и у русских по Жаику и Уилу? — поинтересовался мулла опять.

— Да! И заодно переселят тебя в малый аул, — съязвил Сарсен и громко расхохотался. — Жену отнимут…

— О аллах! — воскликнул мулла и замолчал под дружный смех.

Цель своего приезда Нуржан раскрыл после чаепития. Он заговорил без обиняков, мрачно сдвинув густые брови.

— Я еду из Кок-жара. Борьба предстоит долгая, вот что я понял со слов стоящих у власти. Если достойные сыны степей хотят сохранить жизнь и богатство, пусть окружат себя преданными людьми. Так сказали мне там. Степь казахская широка, не сразу установятся новые порядки…

Люди слушали внимательно. Тревоги последних месяцев и неизвестность пугали всех. И Адайбек сделал вывод из слов Нуржана: «Да, видно, сильны большевики!»

— Когда приходит беда, даже волк не задирает овцу — они спасаются вместе, — продолжал Нуржан. — Я не волк, и ты далеко не безобидная овца, Адайбек. Пришло время, когда о былых ссорах надо позабыть и думать о единстве. Ты знаешь, что нас всегда губили разногласия.

— Пай-пай! — прошептал хаджи Сарсен, закладывая под язык щепотку табака. — Как он говорит!

— Что у вас слышно об отряде Абена?

— Ничего, — пожал плечами Адайбек и кивнул на Махамбета, неподвижно и молча сидевшего рядом с Амиром. — Даже всезнающие табунщики вряд ли что слышали о нем.

Бронзовое лицо Махамбета осталось неподвижным. Он уже не чувствовал присутствия Амира. Разговор был настолько важен, что он старался не пропустить ни одного слова.

— Еще в Казбецкой волости в отряде Абена оставалось всего несколько человек. — Голос Нуржана стал жестким, и глаза зло сузились. — Этот мягкотелый, как женщина, Мухан столько лет возился с Абеном. Рука, видите ли, не поднялась на смутьяна. Выпустил из своей волости — лови их теперь в тайсойганских песках.

— А теперь поговаривают, что и учитель Хамза подался к ним, — добавил Боранбай. — Сородич Мухана.

— Знаем мы этого подстрекателя, — подхватил Хаким, не забывший свою давнюю стычку с Хамзой. — Вот, Адеке, как оно обернулось. А ведь я предлагал сдать его тогда властям… Помните?

— Замолчи! — прервал его Адайбек.

— Сколько человек ушло из твоего аула в пески? — Волостной резко обернулся к нему.

— Двенадцать. Восемь из них пришлых: трое адаев-цев, один — есентемировец… — Адайбек скосил глаза на Боранбая.

— Не это важно, — раздраженно перебил его Нур-жан. — Важно то, что они могут явиться за продуктами и лошадьми. И тогда их надо изловить. Мы опять не завоевали себе свободу, и нечего жалеть тех, кто ждет русских. Нечего!..

Махамбет оглядел сидящих в юрте и опустил голову, чтобы не выдать своих мыслей. Раз уж приехал, надо узнать планы волостного.

— Установление новых порядков в случае победы большевиков зависит от того, сколько таких отщепенцев останется в живых! — заключил Нуржан.

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Адайбек.

— Где пасутся твои табуны, Адеке? — спросил Боран-бай, устало отваливаясь от дастархана.

— Погнали в сторону Шубы, — сказал тот, не задумываясь, и добавил со значением — Не найдут, собаки!

Махамбет удивленно вскинул брови. Это было настолько забавно, что он не удержался от улыбки. «Ловко! — только и успел он подумать. — Вот тебе и единство!»

Боранбай приподнялся с подушек. Он понял, что Адайбек сказал неправду. Невольная улыбка Махамбета не ускользнула от его внимания. Да и видел он, что табунщик приехал со стороны песков, а не из Шубы. Рыхлое лицо Боранбая начало медленно багроветь. Он хорошо знал привязанность Адайбека к коням. Но дойти до того, чтобы обманывать сейчас, когда никому нет дела до чужого богатства! Обманывать тогда, когда люди думают о делах более серьезных!.. Ставить ни во что весь их разговор!.. Взгляд маленьких заплывших глаз Боранбая, перебегая с одного на другое, на мгновение замер напряженно и тупо на полных грудях токал, не сводившей грустных глаз с Амира. Потом метнулся за дверь, на байбише, державшую ведро у казана, прошелся по пустым унавоженным кошарам. Но вот Боранбай улыбнулся, поднял живот с одеяла, сел.

— Адеке! В прошлом мы часто ссорились, но, как сказал Нуржан, забудем об этом. — Он широко улыбнулся, придвинулся к Адайбеку, громко икнул. — В знак нашей дружбы я хочу предложить вот что: Амир, — он кивнул головой на джигита, сидевшего угрюмо, словно в забытьи, — был причиной нашего недавнего спора. Он один из преданных власти джигитов, и его бабушка, как тебе известно, дочь рода Таз. Нет в степи ничего крепче родственных уз. И в твоем ауле ему приглянулась девушка…

В юрте воцарилась мертвая тишина. Всем стало ясно, что даже опасность не примирила врагов, что вражда проснулась и заняла свое старое место еще прочней. Не так сватаются друзья в степи.

— Верно, — кивнул Нуржан. Он не очень-то надеялся на Адайбека, когда ехал к нему, и ничего бы ему не доверил, не будь приказа сверху. И сейчас заговорил скорее по привычке, далекий от мелких житейских выдумок дяди.