ЛитМир - Электронная Библиотека

ДОМИНАТРИКС

Жена Палача

Пролог. Ника

– Не могу, – реву я, умирая от разрывающей тело, нескончаемой боли. Кажется, и выдыхаю я тоже только ее. – Не могу! – выкрикиваю я отчаянно.

От моих воплей дрожит воздух.

– Давай, Ника, – строгий голос у уха, и моего влажного колена касаются теплые пальцы в латексной перчатке. – Все ты можешь. Дыши, как учили, и толкай. Давай, моя хорошая.

Я с трудом отрываю спину, к которой прилипла больничная сорочка, мокрая от пота, от спинки, и вновь тужусь, буквально слыша, как трещат мои собственные ткани, чувствуя, как еще сильнее расходятся тазовые кости.

Внезапно из меня с хлюпаньем выскальзывает что-то большое, и боль откатывается волной. Тишину родильного зала прорезает истошный плач, который больше похож на громкий кошачий писк.

На мой живот тут же кладут крохотный красный комочек, и я не могу оторвать взгляд от его светлой макушки. Наш. Не его. Я точно знаю, что наш – еще беременная почувствовала, а теперь вижу.

– Молодец, Ника, – меня гладят по плечу, а я реву, как ненормальная. От счастья реву, такого, которого никогда в жизни еще не испытывала. – Хороший, здоровый мальчишка.

– Дайте мне, – почти умоляю я, тяну к малышу руку, но меня словно оттаскивает назад.

Тело становится тяжелым, неподъемным, даже веки тяжело держать открытыми, но я прибитым взглядом смотрю на нашего сына.

– Закровила, – опять строгий голос над головой. – Унесите ребенка. Везем в операционную.

– Нет, не надо! Дайте мне его! – ору я, рыдая, ощущая кожей, как его забирают от меня, как это тепло отрывают от меня.

У меня безумно кружится голова, все вокруг плывет, но это ничего. Почему я не слышу больше его плача? Почему? Зачем нас разлучили?

Дрожу от холода, от которого стучат зубы, а мои рот и нос накрывает маска, противно пахнущая резиной. Борюсь со сном, но тяжелые веки слипаются, и я проваливаюсь в пугающую, ледяную темноту.

С трудом открываю горящие веки и тут же закашливаюсь – ужасно болит горло. Шевелю рукой и вздрагиваю от боли. Поворачиваю голову набок, вижу капельницу, воткнутую в вену. Я в большой светлой палате, лежу на широкой койке с поручнями.

Дверь открывается, и входит моя акушерка, а вместе с ней девушка в медицинской робе.

– Как ты себя чувствуешь, Ника? – спрашивает она, подойдя ко мне и проверяя капельницу.

– Где мой малыш? – спрашиваю, наткнувшись взглядом на пустую больничную колыбельку. – Почему он не со мной?

– Ника, – вздыхает она и берет меня за руку, – такое случается. Вы с мужем еще молодые, у вас будут еще дети.

– Где мой ребенок? – упрямо повторяю, мертвея изнутри. – Принесите его! Вы права не имеете мне его не показывать!

– Ника, он умер. Была патология, с которой не живут, – проговаривает, вновь смотря на капельницу ничего не выражающим взглядом.

– Какая еще патология? – ору я, приподнявшись на локтях.

Меня мутит, а комната кружится вокруг меня и дрожит

– Так бывает, Ника, – она прижимает мои руки к поверхности. – Тебе нужно лежать. Швы разойдутся.

– Плевать мне на швы, – рыдаю в голос и пытаюсь вырваться. – Дайте мне моего ребенка! Зачем вы врете?

Ее слова кажутся такой чушью. Как мог умереть от патологии ребенок, который так громко плакал? Они точно что-то перепутали.

– У нее истерика, – обернувшись, кричит девушке в дверях. – Давай успокоительное.

Девушка подходит к кровати, и они уже вместе прижимают орущую и дергающуюся меня к кровати. В кожу входит очередная игла, и я вскрикиваю. Меня словно ударили по голове чем-то тяжелым. Меня уже не держат, и я валюсь на подушку. В ушах детский отчаянный плач, а в глазах – темнота.

Громко всхлипнув, проваливаюсь под лед.

Мы были счастливы эти девять месяцев. Счастливы как обычные нормальные люди. Его не мучил крик в голове, а я… Я была просто спокойна, мне было хорошо. И главное – мы были действительно вместе. Вместе благодаря этому маленькому существу внутри меня. А теперь? Что будет теперь?

Я так виновата… Единственный раз в жизни от меня зависело что-то. Что-то очень важное. И я это не сберегла…

Пролог. Ваня

– Это она кричит? – я цепляю за локоть пробегающую мимо медсестричку. – Моя жена рожает?

– Папочка, вы думаете, тут никто, кроме вашей жены, не рожает? – зыркает она на меня. – У нас все родильные заняты. Не мешайте. Вас позовут.

Разжимаю пальцы, и она со скоростью света уносится по коридору. Кричат уже часов шесть. И каждый раз мне не говорят, она или нет. А вдруг что-то пошло не так? Так, все. Не думаем о плохом. Все будет хорошо. Всю беременность наблюдались у лучших врачей, и все было отлично. Чего же сейчас что-то пойдет не так?

Машинально достаю из-за уха сигарету.

– Вы совсем, что ли? – рявкает откуда ни возьмись санитарка. – Здесь нельзя курить! В палату идите!

Пристрелить бы ее. Но сигарету, конечно, сую обратно за ухо. Минуты бесконечные. Складываются в часы. А ее все не привозят. Должны привезти и ее и ребенка в платную палату, в которой сейчас жду я. А их нет.

За окном уже снова темно. Смотрю на часы – с момента первой схватки уже прошло двадцать два часа. И да, я знаю, что роды могут длиться столько, но что-то меня странно тошнит. Нехороший знак. Может, на нервах, да. Может… Голос, молчавший почти год, начинает пока потихоньку визжать за переносицей в центре головы. Не к добру.

Выхожу вновь в коридор. Оглядываюсь по сторонам – никого. Иду в сторону родильных. Пусть потом выгонят, но сейчас я хотя бы посмотрю на нее.

Не сразу понимаю, что именно бьет меня паникой под дых. Тишина. Больше никто не кричит. Где все, блядь?!

Заглядываю в родильные. Во все по очереди. Везде пусто. Ее нет. ЕЕ НЕТ! Меня бросает в холодный пот. Он мерзко промачивает футболку, прилепляет ее к спине.

– Эй! – ствол оказывается в моей руке раньше, чем я успеваю подумать. – Эй!!!

– Чего вы орете?! – женщина в белом халате выскакивает из-за одной из дверей, и я сразу упираю ствол ей прямо в лоб.

– Где моя жена?

Она задыхается от страха, замирает. И молчит. Сука, почему ты молчишь?

– Где моя жена, я спрашиваю?!

– В реанимации, – выдавливает она, и меня окатывает жаром того самого чувства. Беспомощности.

– Веди меня. Быстро! – рявкаю я, стараясь сдержаться и не нажать на блядский курок.

– Туда нельзя, – пытается объяснить она, но я демонстративно снимаю ствол с предохранителя, и она сдается.

Испуганно оглядываясь, ведет меня по многочисленным коридорам. Не запоминаю дорогу. В голове мутно и вязко, как в самом гнилом болоте. Крик в нем тонет, булькает, раздражает меня навязчивостью и вызываемой головной болью.

– Там… – женщина указывает на дверь, и я, больше не слушая ее, врываюсь.

Ника лежит на высокой больничной койке с поручнями, с кучей каких-то аппаратов рядом. Одна. Никого рядом. Ни врачей, ни… ребенка.

– Малыш, – зову я, подходя ближе. – Ника…

Кисть, в которой ствол, начинает неконтролируемо дрожать. Даже не дрожать, трястись, как у алкашей. Перекладываю пистолет в другую руку и прячу его за пояс джинсов. Тремор не проходит. Только усиливается.

– Ника, маленькая моя, – она такая бледная, губы почти синие, и это меня пугает почти так же сильно, как и пустая стеклянная больничная люлька для младенцев.

Дотрагиваюсь до ее руки, когда в палату входит ее гинеколог.

– Иван Алексеевич, вам лучше уйти отсюда, – как сумасшедшему говорит он. За его спиной маячит та самая женщина, что привела меня сюда.

– Что с ней? – я инстинктивно сжимаю ее ладонь, такую холодную. – Где мой сын?

– Иван Алексеевич, давайте пройдем в мой кабинет, – успокаивающе поднимает руки врач. – И мы поговорим там в спокойной обстановке.

Эта фраза меня перемыкает.

– В спокойной обстановке? – склоняю голову. – Ты охуел? Где мой сын и что с моей женой?

1
{"b":"862378","o":1}