Огонь не погаснет. Если погаснет, то я узнаю, потому что станет холодно. И я уснула в мире пустынь и лошадей, наполненном солнечным светом и воздухом, подрагивающим от жары.
– Проснись! Проснись! – вопила Айнара, прыгая на месте, отчего земляная пыль поднималась с пола под её ногами.
Я приоткрыла глаза и вскрикнула. Из очага вылетела искра и подожгла новую рубашку, которую мама сшила для меня. Огонь проел крошечную дырочку, которая разрасталась, пока я хлопала себя по груди, чтобы потушить её.
На кухню ворвалась мать:
– Айя, Айми! Детка, как можно быть такой неосторожной!
– Было так холодно, и я пыталась сесть поближе к очагу, а потом уснула, всего на секундочку. – Я указала себе на грудь. – И теперь я голая!
Мать потрепала меня по голове:
– Я поставлю заплатку.
– Может, это станет таким новым стилем, – произнёс Цзян в дверях.
Я нахмурилась. Мне не хотелось быть единственным ребёнком в школе, у кого на новой рубашке уже есть заплатка.
Мама сказала:
– Хорошо, что огонь не погас, так что наша рыба готова и мы можем поесть. Ты хорошо справилась, Айми.
Я ничего не могла с собой поделать и улыбнулась.
Вскоре мы сгрудились у обеденного стола: кому-то пришлось сесть вторым рядом, а кто-то примостился на кровати канг, чтобы все могли поместиться.
Вдобавок к тушёной рыбе у нас были дамплинги, обжаренная говядина с консервированными овощами, китайская капуста с грибами муэр, целый цыплёнок в бульоне с женьшенем, почерневшая свиная рулька в соевом соусе, арахис, жаренный в подсахаренном масле, суп из снежного фунгуса и белый рис.
Мои дядья чествовали бабушку. Цзян поднял стакан и поблагодарил мою семью. Тёплые пожелания и тосты звучали весь вечер. Я сосредоточилась на том, чтобы выискать себе самые вкусные кусочки, и почти не участвовала в разговоре.
После обеда взрослые рассказывали истории. Моя мама была специалистом по маньчжурским народным сказкам. Их знали все, но она рассказывала с таким чувством, всякий раз чуть-чуть меняя историю – добавляя персонажей, новые сюжетные линии или другие концовки, – что мы всегда были рады её послушать.
Айнара бросила мне замороженную хурму, но я не поймала, и плод ударил меня по рёбрам. Зимой, хотел ты того или нет, все фрукты были замороженными.
Мама следила за нами:
– Идёмте-ка, вы, обе.
Она отвела нас на кухню, где наполнила эмалированную миску водой и опустила несколько плодов хурмы в неё. Я сунула в воду руку и тут же отдёрнула:
– Она холодная!
Мама ткнула в хурму пальцем, отправляя в плавание на другую сторону миски:
– Конечно, холодная. От горячей хурма снаружи сварится прежде, чем оттает изнутри. А холодная разморозит её до съедобного состояния быстрее.
– Насколько быстрее? – спросила я.
– Примерно через полчаса.
– Полчаса? Я хочу сейчас. – Я тоже ткнула в хурму пальцем, и она стукнулась о бортик миски. – Мы последим. А ты иди поболтай с другими взрослыми.
Айнара потянула меня за руку:
– Но я хочу послушать мамины истории.
– Останься здесь, со мной.
Едва мама исчезла в гостиной, как я схватила хурму и положила на стол. Взяла тесак и с силой опустила на плод. Тонкие лепестки льда разлетелись вокруг, но нож не разрубил хурму. Я вернула её в миску и попробовала с другой. Три хурмы спустя кончики моих пальцев оледенели, а к угощению мы не приблизились.
Я пожала плечами:
– Видимо, придётся подождать.
Через двадцать минут мне удалось разрубить хурму на четвертины. Тонкая оранжевая кожица легко лопалась под ударом лезвия, но, разделяя мякоть, приходилось попотеть.
Айнара потыкала пальцем во внутренности:
– Тут дольки как у апельсина.
– Это языки хурмы. Хурма – болтливый фрукт.
– Их так много. У животных только один язык. – Она высунула собственный: – Видишь?
– Но это же не животное, это хурма. У них много языков, в том-то всё и веселье. – Айнара на год младше меня, и мне так нравилось хвастаться перед ней своими познаниями, что частенько я придумывала всякую всячину. – Если съесть много хурмы, заговоришь на многих языках.
– Правда? – Айнара затолкала дольку в рот. – А зачем мне говорить на многих языках?
Я прожевала кусочек. Языки оставались замёрзшими, и их серповидная форма не читалась до тех пор, пока лёд не оттаивал у нас во рту.
– Затем, что, когда мы уедем из дома, мы будем говорить на разных языках с людьми, которых повстречаем.
Айнара состроила рожицу:
– Думаю, я просто тут останусь.
– Ой. – Я втянула воздух сквозь зубы, чтобы избавиться от болезненного ощущения холода. – Многое поначалу причиняет боль, а потом оказывается, что благодаря этой боли ты выросла.
Четыре
Я получила ускоренную визу и купила билеты на рейс, который отправлялся рано утром назавтра.
Вернувшись домой, я вновь набрала номер сестры. Телефон прозвонил раз и два, а потом ответила маленькая девочка:
– Алло?
Должно быть, это Лиен, дочка моей сестры. Она родилась уже после того, как я уехала в Америку, так что я ни разу её не видела.
– Алло, – отозвалась я, и мой голос прерывался и дробился, путешествуя по линии связи. – Ты меня слышишь?
– Алло-алло-алло! – пропела она.
Слова меня подводили, и звук подводил, и технологии. Я хотела сказать: «Позови маму к телефону», или «Твой папа дома?», или «Это твоя тётя Айми!».
Связь оборвалась.
Если я не могу подобрать слов даже для того, чтобы поговорить по телефону с маленькой девочкой, то встреча со всем моим семейством лицом к лицу станет катастрофой.
Я глубоко вдохнула и набрала номер снова.
Телефон звонил и звонил, но трубку не взяли.
Я молча проговаривала про себя, сперва по-английски, затем по-китайски: «Я еду домой. Ждите меня. Мама, дождись».
Скользнув в кровать, я постаралась не разбудить уже уснувшего Дэвида. Я улеглась на спину, прижав руки к бокам ладонями вверх, в надежде, что сон примет меня в свои объятия. Звуки двигателей и сирен по соседству стихали, как концовка вальса. Мои веки опустились, дыхание замедлилось. Воспоминания прокручивались перед глазами, точно сцены из тысячи кинофильмов, слитые воедино. Их всё крутили и крутили перед моим внутренним взором.
Так и не уснув, я повернула голову и уставилась на светящиеся красным цифры на будильнике – он показывал 1:34:08. Я смотрела, как секунды сменяют друг друга. Минута – это долго, когда следишь за каждой секундой.
Дни долги. Жизнь коротка. В промежуток времени, прошедшего с моего отъезда из Вечной Весны, уместилась целая жизнь.
Я повернулась к Дэвиду и положила ладонь на его плечо. Мне хотелось поговорить с ним, чтобы заполнить тишину и отогнать страхи. Мы познакомились на первом курсе и на занятиях по литературе, которую оба выбрали факультативным предметом, поспорили о Прометее. Он сказал, что общение со мной помогает ему видеть мир более чётко. Сейчас его глаза быстро дёргались под веками.
В конце концов я встала и напялила на себя что-то из груды на полу. Всякий раз, снимая с себя какой-то предмет, я проявляла дисциплину: бросала его в кучу предметов того же цвета, а потом пинками придавала этой кипе более-менее чёткую форму. Но, как правило, больше я к этой вещи не притрагивалась до тех пор, пока волны отброшенной одежды не обрушивались на меня подобно цунами.
Так что предыдущим вечером перед четырнадцатичасовым перелётом в собственное прошлое я устроила стирку. Я не хотела будить Дэвида шумом стиральной и сушильной машин, так что увязала тюки одежды в простыни и, словно бродяга, оттащила их в круглосуточную прачечную-автомат в двух кварталах от нас. Вечерний воздух уже отращивал зубы, и пекари, вышедшие на перекур, улюлюкали, насмехаясь над моим безумием.
На то, чтобы выстирать, высушить и сложить всё в стопки по цвету, а потом оттащить домой, не понадобилось много времени.
После этого свободного места в квартире стало побольше. На полу проглянули клочки паркета, на которые доселе не ступала нога человека, но в остальном наше жилье по-прежнему было забито доверху. Полки с затолканными на них книгами расползались по стенам вертикально и горизонтально, груды рабочих документов и журналов громоздились на кофейном столике, а рядом с диваном были разложены части солнечных панелей. Моя коллекция сумочек и туфель была расставлена по полкам сверху. Чайнички в форме павлинов, слонов и божьих коровок пытались отвоевать себе немного пространства на всех горизонтальных поверхностях, сражаясь за место под солнцем с витыми свечами, аромасвечками в банках с металлическими крышками и свечами в виде статуй греческих богов. Видеокассеты, лазерные диски и CD. Альбомы с фотографиями, коробки со сломанными деталями от камер, рамки для картинок, куда я так ничего и не вставила.