Кричать было бесполезно - шум моторов машинного отделения, над которым сейчас проезжал Альфред со своим невидимым врагом, вряд ли бы позволил прорваться его голосу до чьих-нибудь ушей, кроме, конечно же, того, кто вёз его в неизвестном направлении.

  Быстро обогнув стальную башню, Альфреда завезли в первую открытую дверь. Он понимал, что это всего лишь один человек, и с ним можно справиться, но только не физически, а увещеваниями. И потом, этого человека, он, скорее всего, знал в детстве, только не мог понять, кому принадлежал этот голос. Перебрать в памяти всех обидчиков он бы не успел, если только здесь не прослеживалась тесная связь с его утерянным велосипедом. Да, наверно, это касается того старого велика, привезенного из Венгрии знакомыми его родителей. Черт, как бы посмотреть на этого урода?

  - Послушайте, - сказал Альфред, - вы не могли бы гнать потише, а то у меня желудок растрясется?

  Втайне Альфред рассчитывал узнать этот голос, если его обладатель, черт бы его побрал, еще раз заговорит. Но тот, кто его вёз, только хмыкнул и процедил сквозь зубы:

  - Не растрясется, помалкивай, давай!

  Альфред понял, что так просто ему не выкрутиться и придется досмотреть до конца эту "пьесу". Он уже внутренне приготовился, что его ожидает самое, что ни на есть, худшее, что может случиться с человеком в его положении, когда одна половина тела не двигается, а другая внутренне вопит от бессилия что-либо сделать. Жаль, что он не может хоть как-то приостановить эту чудовищную гонку, жаль, что все мысли сбились в кучу, такую же, по сути, бесформенную, какой он сам сейчас был, сидя, как огромный мешок картошки, и глазея на скачущие мимо толстые пруты ограждения, сделанные по всему борту. Как же узнать, кто там за спиной? Как бы спровоцировать подонка открыть свою личность?

  Его завезли в темную комнату. Он видел, как в свете полуприкрытого шторкой иллюминатора, где-то в глубине комнаты блестел стол. Может, это кухня? Нет, вряд ли - команда должна есть, минимум три раза в день, и повар обязан готовить еду, практически не отходя от рабочего места. А здесь, похоже, было заброшенное помещение, или кладовка.

  Ему не дали додумать. Кресло резко развернулось спинкой к иллюминатору, и перед толстяком, в неверном свете через пыльное стекло, возникла та самая обожженная рожа матроса. Альфред, почему-то, не удивился такому открытию: тот сразу ему не понравился, еще там, на берегу, и зря он тогда его пожалел...

  - Ну, что, узнал, заморыш? - спросил ходячий "монстр" толстяка.

  - Кого? - начал тупить Альфред, стараясь хоть как-то не показать вида, что он испугался того, чего, в принципе пугаться не следует: обожженное, одноглазое, говорящее, в матросской форме, существо... По телу пробежали мурашки - краткий аутотренинг не помог.

  - Меня, бестолочь, - ухмыльнулся "монстр" и щелкнул Трясгузова по носу.

  Альфред поморщился, явно не рассчитывая на пытки такого рода.

  - Прошу прощения, но в темноте вас никак не узнать. - Он старался говорить, как можно спокойнее, и, насколько правдоподобно это у него получилось, сможет ответить лишь "монстр", когда откроет свою личину.

  - Да ладно, Весельчак: ты забыл своего старого приятеля? - деланно удивился тот.

  - У меня никогда не было таких приятелей, - старался, как можно равнодушнее, ответить Альфред, вцепившись пальцами в подлокотники, что помогало ему сохранить психологическое равновесие.

  - А если подумать? - не отставал тот.

  - Послушайте, - выдохнул толстяк, - я не играю в дурацкие игры уже довольно давно. Говорите, кто вы есть, и что вам от меня нужно, и я поеду искать себе каюту: мне еще вещи разбирать.

  Альфред, как мог, старался сохранять невозмутимый будничный тон, давая понять, что его мало интересует сиюминутное приключение, на которое он не настроен.

  - А если я скажу, что ты меня очень хорошо знаешь?

  Альфред снова вздохнул, чувствуя, что имеет дело с каким-то идиотом, и только полное игнорирование его стараний заинтриговать испуганного жирдяя, годится лишь для таких же полудурков, как и он сам. Трясогузов с удовольствием высказал бы вслух это умозаключение недоноску в матросской форме, но, честно говоря, опасался, что у того может быть нож в кармане, который тот мог пустить в ход, когда ему заблагорассудится.

  - Еще раз вам повторяю, если вы меня не отпустите, у вас будут большие проблемы.

  - Это какие же? - нагло спросил тот, улыбаясь во всю ширь своего рта.

  "Ведь у него должны же быть гнилые зубы, а? У таких придурков всегда полон рот гнилушек, и просто не может быть иначе", - бешено вертелись мысли в голове бывшего "пультовика".

  - Тебя спишут на берег, - выдохнул Альфред и покачал головой.

  "Монстр" перестал улыбаться и внимательно посмотрел на толстяка единственным глазом.

  - Тебя, наверное, и так с трудом взяли на эту работу? - спросил Альфред, прикрыв один глаз рукой. - А с таким-то фортелем, какой ты сейчас выкинул, и подавно вышвырнут на берег, где ты сдохнешь на первой же помойке. "Ох, не перегнуть бы палку с такими угрозами", - с беспокойством подумал толстяк, уставившись на "монстра" немигающим взглядом.

  "Монстр" молчал. Потом, отвернувшись, глухо проговорил:

  - Меня нельзя списать - я никому ничего плохо не сделал.

  Альфред пожал плечами.

  - Да мне плевать, знаешь ли: спишут тебя или нет. Главное, что ты сейчас делаешь, и как потом капитан расценит твой поступок, сечёшь?

  Одноглазый повернулся к толстяку.

  - Я никому не причинил вреда - меня нельзя списывать, - повторил тот, как будто это был неписанный закон корабля: "одноглазого не трогать".