Сейчас не верится, что он был таким… Не верится. Гадкое волнение сжимает горло.

Бабушка не оглядываясь прошаркивает к двери, шепчет что-то одними губами. Тоже волнуется… «Суси… суси…» Вспомнила Иисуса… А казалась такой спокойной…

Дверь скрипнула ржаво, и оттуда с десяток работниц вышли чередой. Бабушка юркнула в дверь перед последней, и Егор — следом. Вот так так! Оказывается, бабушка его опередила. Он очень этим огорчился и обиделся — и сразу стал спокойней.

Помещение перед мастерской — вроде темного сарая. Справа наверху — синяя маскировочная лампочка висит во тьме мертвой звездой. Когда открывается дверь, из цеха кинжально-остро бьет свет и ослепляет — ничего не разобрать. Визжит пила, гремят станки, раздаются голоса — это все как мешанина…

И тут бабушка опередила — метнулась в темный угол и уже нагребает мешок. «На коленки вставай. Легче грести, и не увидят». Даже сквозь шум из цеха Егор слышит, что у нее пересохло во рту, язык не слушается. Зато он почти совсем успокоился — ведь это его план так здорово удался и бабушка оказалась расторопной помощницей. Он слегка ее отстраняет и принимается за дело…

Краем глаза, привыкшего к синему сумраку, виделись валенки и сапоги входящих и выходящих, сумятицей пролетали обрывки разговоров, назойливо ухала дверь. Они гребли опилки в мешок, и скоро перестали смотреть по сторонам. Опилки были теплые, совсем сухие, среди них попадались даже обрезки дерева.

Егор втянулся в работу, совсем осмелел и греб двумя руками (бабушка держала края мешка) В пальцы, в ладони впивались занозы, щепки резались как стекло, но боль не замечалась. Радовала удача — половину мешка уже набили!

Рабочие все входили, и охранника не видать, наверное, за дверью на свету проверяет пропуска…

Свежее дерево пахнет вкусно — хоть лепешки пеки… В газете писали — фрицы добавляют опилки в муку…

Бабушку почти не видно за синей пылью. Серое личико уткнулось в мешок, платок и пальто слились с тревожным сумраком.

— На-ко вот, подгребай, — сует Егору широкий обрезок толстой доски с узким носиком.

Дело вовсе заспорилось. Егор заваливает опилки в мешок, и соображает, что лопатка, поданная бабушкой — бракованное ложе автомата… И мечтает, как рассмотрит его дома… Он никогда не держал автомата… Никогда. Но скоро возьмет в руки. Скоро. Сегодня  н а п и ш е т — и все будет в порядке… Именно в этот миг он подумал, что сегодня надо написать. Когда рука коснулась автоматного ложа — всплыла эта давняя мысль и окрепла, захватила…

— Кто такие?! — грохнуло над головой.

Егор поднял глаза и увидел валенки рядом. Охранник.

— А ну вываливай!

Бабушка вскочила, поправила платок. «Гос… ди… суси…» Ухватила угол мешка, хотела поднять. Не смогла.

— Вываливай, говорят!

Придерживая горловину мешка, бабушка стала что-то говорить, но слов не разобрать.

Охранник оттолкнул ее, пнул мешок, опилки потекли обратно в кучу.

— Вытряхай! — подтолкнул Егора. — Опорожняй — и за мной. Разберемся, кто такие.

Одеревеневшей рукой Егор взялся за угол, приподнял и почти все вывалил…

Но тут бабушка неуловимым движением вырвала у него мешок, бросилась к двери, и Егор понял, что лишь сейчас можно уйти от охранника, в этот миг и не позже.

За спиной гремел грозный голос. В дверь плотной чередой входили работницы новой смены. Егор и бабушка, чудом протолкнувшись через них, вылетели на волю, и тут же перед входом с уличной стороны столпилось человек пятнадцать опаздывавших, которые напирали, не выпуская вахтера.

Кинулись через сугробы напрямик, потом — в темную щель меж домами, потерялись в утренней мути ищи-свищи! Нырнули в парадное.

— Пащенок вшивый… — отдышавшись, деловито ругнула охранника бабушка.

В мешке осталось немного опилок. Сегодня протопятся — и хорошо, не зря мотались.

1

После уличной пронизи кажется, что в комнате даже тепло. Егор знает обманчивость этого чувства — руки не согреваются, холод не отходит, охватывает со всех сторон, коченеешь…

Не расстегивая шинели, он садится к печурке, выгребает холодную золу в ведро (для огорода… к весне… Всякий раз, выгребая золу, Егор вспоминает о весне, и само слово это слышится как невозможно далекое, и на душе еще бесприютней…), осматривает горелую решетку поддувала, достает спички.

Бабушка тем временем ссыпает опилки в старую кастрюлю, стоящую у печурки, копается, просеивает сквозь пальцы, выбирая щепки для разжига, протягивает Егору скрюченную ладошку — неплохие щепки, попался даже чурбачок с детский кубик. Потом осматривает пустой мешок, продолжая ругать охранника.

А Егор наслаждается спокойствием, сменившим гадкое волнение, и предвкушает тепло. Он укладывает в затопе щепочки шалашиком, раскалывает чурбачок и подсыпает опилок. Все сухое, загорится дружно. Только разжигать Егор не торопится, ждет, когда бабушка закончит приготовления для супа, чтоб ни одна искорка не пропала зря.

Четыре картофелины уже вымыты, бабушка подносит клубень к самым глазам, срезает тончайшую кожицу и аккуратно складывает очистки (их высушат, а когда поднаберется достаточно, бабушка сотрет из них лепешки, поджарит на парафине или солидоле — что за лакомство! Егор представляет, как похрустывают корочки, и глотает слюну…). Потом бабушка ловко стругает клубни — лишь она умеет так резать картошку: из одной картофелины — целая горка.

Рядом с кастрюлькой ставят две консервных банки с водой, чтоб грелась впрок, тепло не пропадало.

— Разжигай-ко, — бабушка наклоняется к Егору и ревниво следит за его пальцами.

— Не смотри.

Егор давно научился разжигать с одной спички даже сырые опилки и дрова, лишь бабушка никак не уверует в его уменье — неохотно отходит, принимается раскладывать вдоль трубы картофельные очистки. Одно колечко соскальзывает, она ощупью ищет в темноте за печкой.

Уменье разжигать пришло еще в деревне, в сорок втором… Этот утренний обычай… Выйти чуть свет на крыльцо и смотреть, в какой избе дымок над трубой. И бежать туда, прихватив жестянку или худой чугунок — просить у хозяев огня. И обратно — бегом, неся угольки, а то и просто тлеющую тряпку. И потом раздувать капризный огонек… Тогда из Москвы с оказией им переслали коробку спичек. Об этом узнала вся улица… Событие. Хочешь не хочешь — пришлось научиться разжигать…

Щепочный шалашик вспыхивает сразу, вокруг него — опилки желто-синими огоньками. Теперь только вовремя подсыпать.

Из-под дверцы выползает дым, потом показывается на сгибах трубы, молоком течет вниз.

— Застыла печка-то, застыла… Теперь глаза выест… Эх, хозяева… — бормочет бабушка. — Печка — кукольная, кастрюлька — кукольная… Что за жизнь кукольная…

Егор кладет совочком опилки и видит — совочек впрямь такой, каким дети играли до войны в песочники… И дверца печки словно в елочном домике (был у них гипсовый домик: в слюдяных окошечках горела свечка), и кастрюлька совсем крохотная, в ней мама до войны варила яйца к завтраку, а еще раньше — кашку для Егора-младенца…

Дым уже так густо клубится, что трудно смотреть. Нет тяги, опилки плохо горят.

На корточках ноги затекли. Егор встал, но тут же опять присел — наверху дым очень едкий. Лампочку над столом почти не видно — едва тлеет красный червячок. Надо бы форточку открыть — нечем дышать…

Лицо бабушки возникло рядом:

— Бог с тобой! Тепло выпускать! — В тревожных глазах укор, синеватые морщины, и губ нет — рот как ниточка. — Маскировку подыми, рассвело, нечего свет зря жечь…

Застучали в дверь.

— У вас не пожар? Дымище, как из трубы! Это ж безобразие, задушили всю квартиру! — голос Аллы.

Бабушка высовывается в коридор для переговоров.

Зажмурив глаза и сдерживая дыхание, Егор нащупывает шнурок от маскировочной бумаги, плотно закрывающей окно, тянет и слышит, как, уползая к потолку, свертывается рулон.

По щекам — слезы, нестерпимо щиплет в носу, голова дымная и тяжелая, а надо приниматься за уроки… И еще одно дело… Самое важное, которое прежде уроков. Самое важное. О нем Егор подумал утром, там, в мастерской, а теперь бережет, даже про себя не называет…