— Паскудница, вертихвостка… — шипит бабушка, прикрыв дверь. — Дым ей, видите ли, мешает! Барыня чертова, потаскуха! Тьфу!
Сквозь слезы, слепившие ресницы, Егор видит, как синее утро сочится в комнату и по стеклу бесшумно ударяют клубы тяжелого дыма. Щелкает выключатель, красный червячок гаснет, оставляя комнату холодному сумраку.
— Подкладывай, подкладывай! — испуганно кричит из дыма бабушка.
Егор кидается к печурке…
Сегодня литература, история, алгебра и химия.
Ого! Потянуло наконец! Дымоход прогрелся. Опилки с треском завихрились, заиграло пламя и заметно пахну́ло в лицо теплом.
Так. Историю и литературу можно прочитать перед уроком. Алгебра… Алгебру сдуть у Старобрянского — у него всегда все решено. Да и математик Рывчик (такое прозвище) — добряк. Всплыло его пепельное лицо… Вот химик — змей, химию придется вызубрить, нашермачка не проедешь. Выдумал вместо опроса устраивать зачеты. И сегодня как раз зачет. «Привыкайте, молодые люди, к требованиям высшей школы» — от жестяной этой фразы пробирает дрожь. Неужто кто-нибудь думает о высшей школе?
В кастрюльке уже лопнули первые пузырьки пара. Через щелку видно, как дым потянуло в трубу. И дышать полегче, и глаза ест не так жгуче…
А как бабушка с Аллой схлестнулась! Бабушке никто нипочем. Алла в квартире аристократка. Не шуточки — официантка литерной столовой. Живет как до войны, ни в чем нет нужды. Но бабушке наплевать — отбрила, и всё!
Егор слышит постукивание каблучков мимо двери. И постукивания этого достаточно, чтоб в памяти сами обрисовались полные ноги, уводящие к необъятным бедрам, к высокой груди, к округлому подбородку, тонкому носику, голубым глазам и золотым локонам… Он глотает и не может проглотить сладкий ком, застрявший в горле. Виски распирает боль, голова кружится, и нет спасения от истомы, охватившей его худосочное длинное тело.
Алла всегда приносит смятение. Когда она появляется в кухне, Егор забывает, зачем пришел.
Она проходит не повернув головы. Она ниже Егора, но смотрит свысока и чаще просто не замечает. Лишь раз они случайно столкнулись в дверях, и она посмотрела ему прямо в глаза, ее грудь упиралась ему в ребра, и вся она была совсем рядом — ближе нельзя. Егор увидел, как у нее расширились зрачки, она схватила сочными губами воздух. «Можно бы и уступить дорогу даме», — пропела, лениво растягивая слова, а в голосе крылось другое, чего Егор испугался и тотчас отпрянул.
Этот единственный случай он часто вспоминал, обдумывал, и убеждался — в тот миг был ей не безразличен. Однако ничего такого больше не повторялось, и Егор изнывал от мучительных «если бы»…
«Потаскуха»… Слово это вертится, мешает продумать самое главное, с чего решил начать день… Откуда бабушка знает, что потаскуха? Если так, выходит, Алла за деньги отдается? Но у нее своих денег хоть отбавляй, у нее продукты — подороже всяких денег… Бабушка ее обзывает из зависти к ее благополучию… А вот Егор не завидует. Нисколько. Он чувствует себя выше благополучия. У него есть другое…
Дым пластается уже где-то над головой; похлебка закипает; тепло обволакивает и клонит в сон.
— Отдохни, встал в такую рань. Дай-ка я подброшу, — бабушка присаживается к печурке и берет у него совочек.
Егор задумался о своем и потому покорно уступает, хоть и не собирается отдыхать. Сейчас не до отдыха. Сейчас надо одолеть сонливость, усталость, голодное отупение, постыдные мысли. Надо н а п и с а т ь. Он даже про себя не произносит, ч т о написать — так глубоко и сокровенно задуманное. Оно зрело давно, долго оставалось невыполнимым… А теперь пришел срок. Нынешнее утро все решило… Там, у кучи опилок, когда попалось бракованное ложе, там и решилось…
Унизительный окрик вахтера, позорное бегство из мастерской, страх — все осталось с той минуты как бы по другую сторону истинной, настоящей жизни, которую принимал теперь Егор. Верней, он возвращался в эту жизнь, начатую с первых дней войны на заводе и прерванную случайностью, болезнью, которая сродни фронтовому ранению.
Он садится к письменному столу, освещенному тусклой синевой, сочащейся из окна, кладет рядом потертую полевую сумку — подарок отца, присланный в прошлом году с фронта (лейтенант привез, передал в дверях, сказал пару слов об отце и заспешил по делам… Вообще-то сумка не была подарком — подарок был в сумке: две банки тушенки, брусок сала и сухари. Но сумка очень даже пригодилась. Егор учебники носил за пазухой, а тут — сумка! Настоящая фронтовая — пахла порохом и костром, потрепалась в суровых дорогах… Это все мелькает каждый раз, как берет ее в руки), достает тетрадки, сшитые из конторских бланков…
Но п и с а т ь будет на другой бумаге, не на этой серятине: в одной из тетрадок хранится настоящий довоенный белый листок.
Егор расправляет его на столе, оглядывается — не видит ли бабушка (это совершеннейшая тайна, которую никому нельзя доверить), окунает ручку в пузырек с чернилами и чувствует, что рука не слушается… Нельзя сразу на этом листочке писать, прежде надо черновик… «Военкому Железнодорожного райвоенкомата гор. Москвы…» Начало получилось легко. Но вот дальше… Как дальше? Как объяснить, что после комиссии военкомата, признавшей его негодным к несению воинской службы, в его здоровье произошло улучшение и теперь он вполне годен и хочет вместе со всем народом, вместе с отцом, который с начала войны на фронте, громить немецко-фашистскую нечисть… Надо еще прибавить, что знает полковой миномет — работал на заводе, на сборке, и еще знает слесарное и плотницкое дело… Мало ли — может, на худой конец, в саперы или в ремонтную фронтовую бригаду…
Заявление дается трудней любого классного сочинения. Слова какие-то неуклюжие и плохо ложатся в строку. Одно радует — не стал сразу писать на белой бумаге, не испортил…
Наконец получилось… Вроде… Перечитал и сам порадовался — все есть. Не одно, так другое подойдет. В военкомате просто нечем будет крыть, ни с какой стороны не смогут отказать.
Переписывает набело, старательно выводя буквы и все глубже проникаясь чувством, что за каждой строчкой — судьба и каждая строчка поднимает над нынешним дымным, голодным существованием.
Переписал, сложил листок пополам и спрятал в тетрадку, оглянулся на бабушку. Та ничего не заметила — возится у печурки… Никому нельзя знать о заявлении: меньше будет переживаний, когда сразу. Лучше одному трудно, чем всем. А ему совсем не трудно — даже облегчение, когда написал, и судьба в руках — бери и неси. В пот бросило — так упарился, пока писал.
Совсем отлетел от привычного окружающего — не знает, что дальше делать… Откуда-то издалека брезжит мысль об уроках… Сначала даже не замечает ее… Но постепенно возвращается в сегодня, к этому старенькому отцовскому столу, к учебникам и тетрадкам…
Пересиливает себя, отрывается от всего передуманного и кое-как переползает в органическую химию… Сквозь тетрадь — ехидное сухое лицо. Въедливый голос звучит в ушах. Ни слова ободрения, только требование, упрек, отчитывание, распекание, выговор… Если не к чему придраться — скаредная четверка («на пять химию знал один Менделеев») и скрипучее, безразличное: «Вы свободны. Следующий!»
Задача номер… Егор начинает решать, а мысли — вокруг листочка, спрятанного в тетрадке… Когда лучше передать заявление в военкомат?
Есть еще одно обстоятельство: на сегодня мама дала талон. ДП[1]. Столовая почти по дороге к военкомату. Написав заявление, Егор порывался прежде отнести его, а после уж за ДП в столовую. Но сейчас, начав решать задачи, почувствовал головокружение и слабость и подумал, что в таком виде показываться в военкомате не очень-то нужно. Лучше после столовой, бодрым и сытым…
И тут заявление, и талоны ДП, и все помыслы связались с мамой; и стало стыдно перед собой, что такой важный шаг скрывает от нее. Но иначе нельзя. Никому, даже ей он не может ничего рассказать до окончательного решения… Да если б и захотел с ней поговорить, не просто это осуществить… Сколько ж ее не видел? Дня два, наверное… Она уходит — он спит, лишь во сне слышит ее ладонь на лбу. Сегодня опять дежурство…
