После пятнадцати лет лидерства Гилгуда некоторые теперь громогласно провозглашали Оливье самым выдающимся среди ныне здравствующих актеров. Гилгуд откликнулся на это с присущим ему благородством. Он преподнес Оливье в дар одно из своих драгоценных сокровищ — меч, с которым Ричарда III играл Эдмунд Кин и который получил в 1873 году Ирвинг, выступив в этой роли. На реликвии появилась дополнительная надпись: ”Джон Гилгуд дарит этот меч, полученный им в 1938 году от матери, Кэйт Терри Гилгуд, своему другу Лоренсу Оливье в знак восхищения его исполнением Ричарда III в ”Нью-тиэтр”, 1944”.
Оливье, ненавидевший поиски ”самого великого актера” и ничуть не желавший получить соперника вместо друга, был глубоко тронут. Впрочем, Гилгуд, актер совершенно иной индивидуальности, никогда не остался бы без сторонников на этом театральном турнире. К несчастью, теперь от сравнений сильнее всего страдал актер, чьим Ричардом еще недавно так восхищались, Дональд Вулфит, трудолюбие которого не знало себе равных, стал широко известен во время войны. В 1944 году, демонстрируя чудеса памяти, выносливости и многогранности, он выступал в репертуаре из восьми спектаклей, каждый вечер появляясь в другой пьесе — семи шекспировских и одной Бена Джонсона. ”Он один являет собой Национальный театр”, — писал кто-то из критиков. Но после нескольких великолепных постановок в “Нью-тиэтр" Вулфит стал жертвой сравнений, не всегда в статочной мере учитывающих, что у него не было столь сильных партнеров, как у Оливье и Ричардсона. В таких обстоятельств родилась язвительная шутка Гермионы Джингоулд: "Tour de force Оливье вынуждает Вулфита к турне по провинциям". О соперничестве Оливье и Вулфита в падком на сплетнн театральном мире сложено много остроумных и нередко приукрашенных анекдотов. На самом же деле они почти не были знакомы и никогда не относились друг к другу враждебно. В апреле 1944 года, когда некий критик сообщил, будто Оливье с пренебрежением отозвался о вулфитовском Лире, Оливье специально написал письмо критику, подчеркнув, что это “абсолютно ни на чем не основано”, что он даже не видел спектакля и питает к работе Вулфита только уважение. Более того, копию этого письма он отправил Вулфиту, выразив попутно свое огорчение и надежду ”в самом ближайшем времени посмотреть Вашего короля Лира — как только удастся достать билет”. Биограф Вулфита, Р. Харвуд, отмечал, что ”дружеская акция Оливье тронула Вулфита, который стал относиться к нему с трепетом и преклонением. Он признал Оливье, хотя и не без зависти, первым среди представителей театрального ремесла”.
В начале нового года репертуар ”Олд Вика” пополнился ”Дядей Ваней” с Ральфом Ричардсоном в заглавной роли. Игравший Астрова Оливье репетировал спектакль с большим трудом. ”Я никак не мог вдохнуть во все это жизнь. Наконец настала генеральная репетиция, и, когда я увидел себя в зеркале, в гриме, дотронулся до пенсне на носу, роль внезапно встала на место”. Он, безусловно, точно схватил внешний облик героя, но, по мнению многих критиков, не до конца раскрыл его внутреннюю непосредственность и слабость. Харкорту Уильямсу, игравшему Серебрякова, казалось даже, что Оливье и Ричардсону стоило поменяться ролями.
По сравнению с тремя предыдущими постановками эта была неудачей. Впрочем, ничто не могло омрачить исключительного успеха сезона 1944/45 годов, провозглашенного живым примером реальных возможностей Национального театра. С точки зрения многих, за всю войну не было более впечатляющего и обнадеживающего театрального начинания. “Сегодня в Лондоне мы стали свидетелями начала золотой эры на театре”, — писал Биверли Бакстер.
Оливье прочно водрузил свой флаг на самой высокой профессиональной вершине. Теперь, в последние недели войны, он готовил к взлету жену, руководя ее работой в драме ”На волоске”. Выбор для постановки экстравагантной аллегории Уайлдера, названной им “историей человечества в комиксах” и перенасыщенной необычными приемами и символикой, был весьма рискованным шагом. На американском спектакле, например, зал после антракта заметно опустел. Этого не случилось в Англии, где притягательная сила мисс Ли всегда обеспечивала полные сборы, но на гастролях в провинции сама пьеса, безусловно, ошарашила публику. 16 мая 1945 года — в теплом мареве, оставшемся от миллиона костров, зажженных восемь дней назад в честь Победы, — состоялась лондонская премьера драмы в театре ”Феникс”.
Таких блистательных премьер уже не помнили с конца тридцатых годов. Отряхнув шубы и вечерние туалеты от нафталина, лондонское общество решило на один незабываемый вечер бросить вызов послевоенному аскетизму. Личное обаяние обоих Оливье никогда еще не было так очевидно. Оливье обнаружил, что в двойном амплуа постановщика и мужа нервничал столь же сильно, как и в любой из своих ролей. Он волновался даже больше, чем перед премьерой “Ричарда III”, так как был лишен контроля над происходящим на сцене. Беспомощно сидя в середине партера, он превратился в сплошной комок натянутых нервов, наблюдая, как ошибки осветителей нарушили течение второго акта. Наконец от происшествия, случившегося после второго перерыва, кровь в нем вскипела. Повелитель критиков Джеймс Эгейт с опозданием шел по проходу к своему месту. Он пропустил не меньше десяти минут действия — десяти минут, может быть, принципиальных для целостного понимания спектакля! Внутренняя взвинченность вылилась в безотчетный поступок. Преградив Эгейту путь, Оливье шлепнул его по плечу. ”Вы опаздываете, черт вас возьми!” — рявкнул он.
”Кто это?” — спросил испуганный шестидесятивосьмилетний критик, плохо видевший в темноте зала. ”Вам это прекрасно известно”, — прошипел в ответ Оливье и, все еще преисполненный злобы, прошествовал на свое место.
Он не ударил Эгейта по-настоящему, но все же в истории английского театра еще не было случая, чтобы на премьере постановщик поднял руку на критика. Как мог отреагировать на это Эгейт в своей газетной колонке? Со своим пером, пишущим желчью, он был способен отомстить, как никто. В воскресной рецензии Эгейта Оливье с тревогой искал печать личного оскорбления. Вместо этого он прочитал в ”Санди Таймс”:
“Слова Джо Гарджери ”До чего же весело!” отражают все — комедийные, фарсовые, фантастические — элементы этого спектакля. Благодаря изобретательности м-ра Оливье и отлично слаженной работе всего коллектива зрелищная сторона постановки совершенно безупречна. Среди всего этого порхает очаровательное создание мисс Ли — служанка Сабина, прелестная смесь абсурда с соблазном, наполовину поганка, наполовину стрекоза. Это лучшее после Ивонны Прентан исполнение в таком жанре".
Восхваляя “На волоске”, Эгейт на этот раз пел в унисон со всем хором театральных критиков. Все сошлись на том, что Оливье мастерски поставил великолепное моралите, написанное Т. Уайлдером. Но в первую очередь лавры достались Вивьен. Ее “сверкающую как алмаз” и “подвижную как ртуть” Сабину единодушно называли лучшей сценической работой актрисы. Биверли Бакстер в ”Ивнинг Стандард” выразил общее мнение: ”Мисс Ли поразительно хороша. Забудьте о Скарлетт О’Хара и скованном исполнении жены художника в “Дилемме доктора”. Теперь мы видим ее истинный облик — это гамен и женщина, комедиантка и художник”.
В известном смысле именно 1945 год принес обоим Оливье корону правящей четы мира развлечений. В том же году, дабы соответствовать своему статусу, они приобрели собственный загородный “дворец” — Нотли-Эбби, построенный в XII веке для монахов-августинцев в Бэкингемшире. Нынче это Г-образное здание, в котором останавливались Генрих V и кардинал Вулси, официально объявлено памятником старины.
Закрыв сезон в помещении ”Нью-тиэтр” 14 апреля 1945 года, ”Олд Вик” на месяц отправился на гастроли в провинцию и на полтора месяца — на освобожденный континент. Оказавшись 8 мая в Манчестере, труппа примкнула там к бурному празднованию Дня Победы, которой больше всех радовалась Сибил Торндайк. Известие о мире вызвало в ней новое беспокойство о судьбе сына Джона, долго находившегося в лагере для военнопленных. Перед началом вечернего спектакля в театре ее вызвали к телефону. Звонил Джон, находящийся дома, в Суррее. Сбросив напряжение стольких лет, она проплакала — а Оливье утешал ее — до самого выхода на сцену, когда профессиональная дисциплина автоматически взяла верх. Пять месяцев спустя в ”Нью” Оливье, игравший Эдипа, встретил за кулисами Джона Кэссона, одетого по-прежнему в военную форму. Ослепленный царь отдал честь старшему офицеру и доложил: ”На службу явился, сэр”.
