Сын богатого купца, Лал приехал на берега Ганга издалека. На своей родине, в Раджпутане, он окончил коммерческую школу. Отец привез его в Калькутту, чтобы в этом центре индийской оптовой торговли обучить наследника практическим навыкам. Вскоре, однако, Лал заболел. Приглашенный в гостиницу туземный врач - местри объявил, что никакие человеческие знания его уже не спасут. Он должен погибнуть. И тут разыгралась драма, которая едва ли могла совершиться где-нибудь, кроме Индии. Острые боли в животе лишали Лала сознания. Он то приходил в себя, то снова впадал в забытье. В таком состоянии его доставили на гхаты и передали на попечение пурахита. Уже были сложены неподалеку дрова для погребального костра. Чтобы угодное богам благоухание вознесло душу любимого сына прямо в обитель богов, отец не пожалел дорогого сандалового дерева. Уже прозвучали все заклинания жреца, а душа молодого человека никак не хотела расставаться с обреченным телом. И тогда пурахит принял решение, рекомендуемое в подобном случае священными книгами. Дабы воспрепятствовать злым духам проникнуть в тело умирающего, он начал грязью и илом священной реки замазывать глаза, уши, рот и нос Лала. Надо полагать, такая процедура отправила на тот свет уже немало его клиентов. Но Лала прикосновение мокрого ила, наоборот, привело в чувство. Юноша начал кричать, выплевывать грязь изо рта и отталкивать руки жреца. Завязалась борьба. Лал вскочил, но жрец ловким ударом сбил его с ног. Так продолжалось несколько раз: испачканные руки пурахита лезли ему в лицо, тянулись к горлу. Лал падал и снова поднимался, но жилистый старый жрец оказался сильнее ослабленного болезнью юноши. И когда после очередного падения у Лала уже не нашлось сил встать, он увидел, как сверху по каменным ступеням к ним спешит его любимый отец. Лал закричал как только мог громко. Однако купец торопился вовсе не для того, чтобы выручить сына. Подбежав ближе, он накинулся на пурахита с проклятьями: жрец, получивший дорогие подарки, по мнению купца, дурно справился со своими обязанностями. Разве он не видит, что злые духи завладели телом Лала в тот момент, когда душа отделялась от тела! Отец не ограничился проклятиями. Вдвоем с пурахитом они столкнули Лала в воду и отпихнули подальше от берега. Только священные воды Ганга, по их убеждению, могли спасти душу Лала. Если бы не эта очистительная мера, несчастной душе грозило переселение в тело какого-нибудь животного, а может быть, даже насекомого. Что может быть ужаснее!…
Муравьи закончили новое построение и длинной колонной двинулись вперед, вернее, вверх по одному из опорных столбов веранды. Вот авангард их достиг потолка. Хавкин со свечой в руках подошел, чтобы рассмотреть, куда это они стремятся. Передние, немного потолкавшись, разыскали щель у карниза. Поблескивая спинками, черная армия начала торопливо уходить на чердак…
Вот она, относительность человеческих истин! То, что для европейца представляется преступлением, в Индии никого не удивило.
Совершив свое богоугодное дело, два старца зашагали прочь, оставив Лала тонуть в грязных волнах Ганга. И он действительно утонул бы, не окажись поблизости плывущего бревна. Злодейка судьба, устав, видимо, развлекаться страданиями молодого человека, смилостивилась: крокодилы его не съели и река не снесла в океан. Лала просто выбросило течением на один из тех песчаных, заливаемых в период дождей островов, которыми так богата дельта Ганга. И странное дело: после этой ночи, то ли от голода, то ли от перенесенных волнений, юноша совершенно выздоровел. Однако на песчаной отмели ему угрожала новая беда: голодная смерть. Мимо проплывало немало рыбачьих лодок, но ни одна из них не пристала к острову. Заслышав голос Лала, рыбаки отплывали. Видимо, весть о захваченном демонами трупе уже разнеслась по реке.
Все в этой истории было для Хавкина дико и странно. Молодой человек заявил, что никогда больше не сможет вернуться в родной город, хотя, кроме отца, у него живет там и собственная семья - жена и ребенок. Кто попал на камни гхат, умер для близких. Лал стал чандала - отверженным. Каста исключила его из своих членов, жена объявлена вдовой. Нет силы, которая могла бы вернуть ему имущество, положение в обществе, семью. Никто не рискнет подать ему руку помощи.
Спасенный не лгал. Очень скоро Хавкин сам в этом убедился. Девятнадцатилетний Лал ему понравился. Мальчик неплохо говорил по-английски, казался смышленым и, несмотря на свою худобу, энергичным.
Сначала он как ребенок радовался и несчетное число раз благодарил за спасение, складывая руки перед грудью. Но когда поздно ночью лодка подошла к Калькутте и в черной воде заплясали огни города, юноша сник. Гребцы, предчувствуя близкий отдых, все быстрее гнали узкую длинную лодку в сторону пристани. И все ниже с каждым рывком весел опускалась голова Лала. Черные длинные волосы его закрыли лицо и траурным крепом свесились к самому борту. Для одинокого бродяги, каким предстояло стать Лалу, жемчужина Индии - Калькутта представляла наибольшую опасность. Новая встреча с отцом или пурахитом могла бы стоить ему жизни. И вдруг (это решение возникло буквально в один миг) Хавкин понял, что не может бросить молодого индийца на произвол судьбы.
- Хочешь стать помощником доктора? - спросил он, имея в виду сделать Лала своим лаборантом.
Тот даже не понял вопроса, только догадался, что белый господин хочет ему как-то помочь. Большие красивые глаза благодарно заблестели в полутьме.
- Ты поступишь ко мне слугой, - объяснил Хавкин, - а я постараюсь научить тебя нашей науке. Согласен?
Слугой к белому доктору? Да ведь лучше этого ничего не придумаешь! Лал был счастлив. Но врачи-индийцы отнеслись к этой идее более чем скептически.
- У вас будет много неприятностей с мальчиком, мистер Хавкин, - не стесняясь присутствия Лала, заметил немолодой уже санитарный инспектор Мукерджи. - Наш народ верит, что чандала приносят окружающим несчастье. Не дай бог, если во время экспедиции в какой-нибудь деревне или маленьком городке люди узнают, что ваш слуга изгнан из касты. Я лично не поручился бы при этом за его да и за вашу жизнь.
Потом, когда гребцы подогнали лодку к пристани и, отправив Лала в гостиницу пешком, Хавкин ехал с доктором Симпсоном в экипаже, городской санитарный врач атаковал его еще более солидными аргументами:
- Ваш приезд в Индию имеет международное значение, сэр. Если вы докажете состоятельность своего препарата, человечество сможет восторжествовать над одним из самых злейших своих бичей - холерой. Можно ли при столь высокой ставке рисковать репутацией и всем предприятием своим из-за какого-то мальчишки?…
Доктор Симпсон не был ни равнодушным, ни тем более жестоким человеком. Он только служил в стране, где человеческая жизнь стоит очень мало, чудовищно мало… И, хотя он отлично знал, какая участь ждет нищего, лишенного каких-либо прав чандала, он сказал просто, как о пустяке:
- Ничего страшного. На рисовых плантациях и угольных копях всегда нужны рабочие. Парень доберется туда и затеряется среди таких же, как он, без роду и племени…
Они были очень раздосадованы, эти, в сущности, неплохие люди, его сподвижники в противохолерной борьбе, врачи из Калькутты, когда узнали, что он все-таки взял в услужение отверженного. Впрочем, медикам недолго пришлось выражать свое неудовольствие. Через неделю они с Лалом выехали в Агру. Умерший для близких и родных, раджпутский юноша Лал Мехти обрел спасение и прекрасную службу, а Хавкин - фанатически преданного друга и телохранителя…
Как змея, обвиваясь вокруг столба веранды, муравьиное полчище все быстрее втягивало свой хвост под крышу. Вот уже прополз арьергард, вот скрылись и последние отставшие муравьи. Бегство закончилось. Но от кого?…
«Индия - страна, которую ни кисть художника, ни слово поэта не могут описать во всем ее пышном своеобразии». Перечитав в пятый раз эту фразу, Хавкин захлопнул роман. Спать. Нужно заставить себя спать. Завтра привезут вакцину, и, сколько бы градусов жары ни показывал градусник, начнется прививочная страда. Солдаты, махараджи, слуги, министры, крестьяне - все без различия чина и звания придут к апостолам микробиологии, чтобы из их рук обрести спасение от холерной заразы. Апостолы? А почему бы и нет? Наука - его религия. Через десять лет после одесских народовольческих кружков, тюрем и казней ему кажется, что он владеет наконец прочной истиной. Мир несправедлив, это верно. Но и переделать его едва ли возможно. Так не лучше ли исцелять всех без различия во имя науки, чем убивать своих политических врагов во имя сомнительной будущей справедливости? Сейчас самое важное, чтобы в Капуртале было произнесено окончательное слово о ценности прививок. Тридцать три года - классический возраст. Если ученому дано свершить что-нибудь в этом мире - надо делать сейчас. Потом нагрянет старость, равнодушие, усталость. Угрозы садху? Опасность насильственной смерти? Но разве наука достигала чего-нибудь значительного без борьбы и опасности? Нет уж, мудрость черных муравьев, предпочитающих бегство перед лицом опасности, - не для него. А пока - спать. Его давно уже ждет гамак в саду. Чтобы раздеться, погасить свечи и нырнуть под москитную сетку, достаточно одного мгновения…
