Чуть дальше, там, где причальная галерея переходит в следующий кормовой коридор, находится бар. На «Стратопорте» их четыре — по одному на каждое крыло. Осторожно оглянувшись, я вхожу в бар крыла В, попутно вытягивая левой рукой из кармана пиджака универсальный ключ. На мое счастье, в тесноватом отсеке нет никого их посетителей. Стюард встает со стула, откладывая в сторону комп, на котором он что-то подсчитывал. Левой рукой я захлопываю дверь, одновременно всовываю в скважину универсальный ключ и нажимаю на кнопку в торце рукоятки. Теперь даже сам капитан «Стратопорта» не сможет открыть эту дверь. Правая рука уже выхватила из-за пояса инъект-пистолет, легкий хлопок, и ампула впивается в щеку стюарда. Он взмахивает рукой, чтобы выдернуть иглу, но не успевает: снотворное мгновенно всосалось, бармен падает, цепляется пальцами за стойку, роняя комп, роняя шейкер, роняя фольгированную тарелку с разменной монетой… Очень много шума.
Ближайшие три часа стюард будет спать как ребенок. Точнее, как пьяный. Проснется с тупой головной болью, которая, впрочем, скоро пройдет. Этим последствия инъекции и ограничатся..
Я шарю под стойкой и нахожу то, ради чего затеял всю эту пиф-паф-операцию: адгезионную табличку с надписью «Перерыв». Открываю дверь, выглядываю в коридор: ни души. Я выскальзываю наружу, запираю дверь и пришлепываю табличку. Все четко. Теперь, чтобы воспользоваться баром, надо идти в соседнее крыло.
Через центральный салон крыла В прохожу в носовой коридор, а из него попадаю в проход левого салона.
Вот впереди справа — точеная головка с льняными волосами, перехваченными шнурком. Нестареющее красивое лицо. И опять — молниеносный взгляд, как удар бичом. На этот раз я ждал его. И остановился, изображая изумление. Словно бы в сильном волнении, приглаживаю волосы.
— Господи! Неужели Мерта?! Простите, вы - Мерта? Мерта… э-э… Ольсен?
— Мерта, — мило улыбается. — Только не Ольсен, а Эдельгрен. А вы, простите…
— Ну, конечно, Мерта Ольсен! — не слышу я ответа. — Боже мой! Восемнадцать лет прошло, а вы все такая же! Ничуть не изменились. Вот что значит настоящая женщина!
— О-о! - в глазах Мерты «искреннее» удивление. — Кого я вижу? Алекс… Да, точно, русский медик Алекс. Извините, фамилию вашу я уже не помню, русские фамилии такие… языколомные... Прошу прощения...
С полминуты мы увлеченно щебечем на два голоса. Ну как же, мы так обрадованы этой нечаянной встрече, ведь столько лет прошло, а вот на тебе— узнали друг друга, и есть что вспомнить…
— А вы, Алекс, изменились. Раздались вширь, стали массивным, я бы даже сказала — литым. Мускулы и стать. А тогда, в Югославии, вы были рыхлым улыбчивым молодым человеком, переполненным идеализмом.
— Ну уж, вы скажите, идеализмом. Полон иллюзиями — это верно. В молодости мы все живем иллюзиями. Да, тот майский симпозиум забыть невозможно. Адриатика, бора, землетрясения… Как романтично все было!И безоблачно. В мире шла разрядка. Правда, она была уже на исходе, надвигались «жесткие» восьмидесятые, десятилетие «силового противостояния», но это нам сейчас все хорошо видно, из нашего сегодня, а тогда.... тогда настроение было все-таки безоблачным.
— Алекс, вы все такой же сентиментальный, как и прежде. А говорите, что лишились иллюзий юности.Впрочем, вы на Востоке всегда идеализировали разрядку. Что касается меня, то я с самого начала относилась к ней достаточно хладнокровно.
— Мерта, послушайте, мы так и будем здесь разговаривать? Я стою в проходе, мешаю пассажирам. Пойдемте лучше в бар. В вашем крыле бар, насколько я знаю, временно закрыт, а в крыле С должен работать. Кофе на «Стратопорте» варят отличный!
— Ну уж ради встречи можно выпить чего-нибудь и покрепче самого крепкого кофе. - Мерта обворожительно улыбается, вставая с места.
Мы выходим в кормовой коридор. Минуем причальную галерею Вот и дверь бара.
— Хм... Действительно, закрыто, — говорит Мерта, умудряясь окрасить эту короткую фразу множеством интонационных оттенков: здесь и искреннее недоумение, и шаловливое недоверие к моим недавним словам, сменившееся уважением и любопытством к человеку, который иногда, оказывается, все-таки говорит правду. — Может, это ошибка?
Мерта дергает за ручку двери, но та не поддается. Против универсального ключа можно бороться только универсальным ключом. А они на «Стратопорте» только у капитана, у первых и вторых пилотов пилотов и у главного стюарда. И еще у меня. Пронести такой ключ на борт постороннему человеку практически невозможно: в рукоятку вделан хитроумный маячок, на сигналы которого система предполетного контроля реагирует истошными воплями.
— Очевидно, технические неполадки, — бодро говорю я и продолжаю настаивать: — Но бар в крыле С работает. Должен работать.
Мы идем дальше. Перед нами - шлюзовой тамбур, соединяющий кормовые коридоры крыльев В и С.
Я открываю дверь шлюза, пропускаю Мерту вперед, захлопываю дверь, тут же запираю ее универсальным ключом, совсем не по-джентльменски отпихиваю Мерту, прыгаю к дальней двери и тем же ключом фиксирую замок. Оборачиваюсь. И… получаю серию из трех хлестких ударов - в пах, в солнечное сплетение и по адамову яблочку, - которую еле-еле успеваю блокировать. Еще два удара — по надкостнице большой берцовой кости и в верхнюю челюсть. Эти «плюхи» я принимаю уже довольно спокойно, хотя удар по ноге пробивает защиту, и ребро туфли Мерты входит в чувствительное соприкосновение с моей голенью. Больно.
Теперь бью я. Несильно. Но метко. И так, чтобы Мерта приходила в себя примерно минуту. Чтобы у нее в голове стоял гул, перед глазами плавали разноцветные медузы, но чтобы голос мой доходил до сознания. Поскольку внезапность нападения не оправдала себя, Мерта словно бы теряет интерес к схватке и пропускает удар. Правда, защита у нее и без того поставлена слабовато. Или, может быть, сказывается возраст?
Итак, Мерта лежит, скрючившись на полу. Я стою, прижавшись спиной к стене шлюза — цилиндрической камеры диаметром чуть больше роста человека, где от одной герметической двери из бронепластика до другой - всего-навсего полтора метра.
Мерта лежит неподвижно, однако я знаю, что она меня слышит. Я на всякий случай я обыскиваю ее, но оружия, как и ожидал, не нахожу.
— Я рад, что не пришлось прибегать к долгим объяснениям, — говорю я. — Тебе понятно, кто я, мне известно, кто ты. Переиграть меня тебе вряд ли удастся. Все, что от тебя требуется - это сообщить мне код шифровки, которую передал Олав из Галифакса. Вообще - секрет кода, основанного на четвертичной записи. Как видишь, мне известно и это.
Мерта поднимает голову, встряхивает ею, произнеся что-то вроде «ба-да-ба-да-ба-да», и садится на пол, прислонившись спиной к двери, ведущей в крыло С. Глаза поначалу плавают, но постепенно взор снова обретает осмысленное выражение.
Мерта переводит взгляд на меня, и в зрачках ее вспыхивают ледяные искры ненависти. Губы и подбородок шведки - в пузырящейся слюне, тонкая струйка стекает по шее — жалкое и неприглядное зрелище.
— Как видишь, я пошел ва-банк, — говорю я. — Теперь нам с тобой мало что осталось терять. Если ты раскрываешь секрет кода, мы выходим отсюда и расстаемся навсегда. Разумеется, обоюдную «засветку» нам с тобой наши конторы не простят. Но это - дело десятое. Конечно, в том случае, если кодированная информация Олава заслуживает внимания. Но не вздумай молчать или делать вид, будто ты никакого кода не знаешь. В этом варианте мы будем сидеть здесь, пока экипаж не обнаружит, что шлюз блокирован, а я постараюсь, чтобы он обнаружил это как можно скорее. Тогда крылья А и Д отваливают, наши два крыла совершают экстренную посадку на первом же пригодном аэродроме, и нас хватают контролеры ООН как двух неидентифицированных агентов, противозаконным образом вступивших во владение универсальным ключом.
— Идиот! — шипит Мерта... по-русски. Впрочем, что тут удивительного? Если я свободно говорю на трех языках, то почему Мерта - разведчик высокого класса - не может знать русского? — Не надо вешать мне лапшу на уши! Я прекрасно знаю, что ты агент КОМРАЗа, и никакие контролеры ООН тебе - не указ, и право на ношение универсального ключа у тебя есть... Но неужели ты думаешь, будто чего-нибудь добьешься? Я ведь все сделаю, чтобы тебя взяли именно как агента, но не агента КОМРАЗа, это не предосудительно, а как советского шпиона, которому на аукционах нечего делать. Что касается меня… Какой я агент? Я просто жертва. Озверевший красный агент насилует в шлюзе «Стратопорта» пожилую шведку! Ничего «шапка», а?
