- Я согласен с вами в том пункте, - заметил Килрой,  -  что  в  жесткой структуре фашистского  толка  подобная  сбалансированная  экология  довольно легко достижима. Но это - процветание ценой утраты человечности.

     - А, бросьте вы жевать  эту  сладенькую  кашку,  сэр  Мэтью,  -  Хорроу поморщился. - Пресловутая  идея  гуманизма  заведет  нас  в  тупик.  Ахматов закончил свою лекцию на шикарной оптимистической ноте, но факты ведь говорят о другом. Сколько  нас  на  Земле?  За  десять  миллиардов?  А  сколько  еще голодает? Впрочем, слава Господу, в перенаселенных странах  голод  действует как  необходимый  оздоровительный   инструмент,   поддерживающий   известное равновесие. Не будь голода, мы покатились бы в пропасть в два раза  быстрее. Хотя, - он поднял  палец  в  нравоучительном  порыве,  -  и  сейчас  катимся достаточно быстро!

     - Но ведь фашизм абсолютно бесчеловечен.  Понятие  морали...  -  Килрой перевел дух и хотел продолжить, во Хорроу его перебил:

     - А ваш гуманизм и прочее  мягкосердечие,  смею  утверждать,  не  менее уязвимы для критики. Ибо вероятность того, что  цивилизация  и  благородство одновременно могут выжить повсюду, близка к нулю. Так пусть они выживут хотя бы в ограниченных регионах. Привилегированные меньшинства должны  опекать  и пестовать цивилизацию, которой грозит смертельная  опасность  из-за  благих, но, увы, необдуманных намерений ретивых  гуманистов.  Каковыми  намерениями, кстати, и вымощена дорога в ад.  Орденсбурги  -  один  из  путей  сохранения цивилизации,  и  далеко  не  худший.  Настоящая  цивилизация  вообще  строго иерархична.

     - Тотальная фашистская идея, - сказал невысокий толстяк, до того  молча сосавший трубку, - это последний всплеск умирающего феодализма.  Кажется  не случайным, что высшего накала эта идея достигла в стране Нибелунгов.

     - Это ничему не противоречит,  -  сказал  Хорроу.  -  Напротив,  сейчас полезно вспомнить о феодализме, а то и о рабовладении. Только, разумеется, в переосмысленных,  осовремененных   формах.   Наше   счастье,   что   вопреки измышлениям некоторых теоретиков история все же обратима.  Самое  умное  для нас - осторожно двигаться вспять.  Ибо  впереди  -  мрак.  Что  до  всплеска умирающего феодализма, то здесь все ясно. Природа консервативна и  сражается за старое, как может. И в последний миг всегда дает всплеск, иногда ужасный. Это давно установлено физикой и химией. Спросите об  этом  у  Эмилия  Ленца, спросите у  Ле  Шателье.  Таков  закон  природы,  господа.  Имейте  мужество смотреть ему в лицо.

     - Таи что же, мы не должны  посылать  продовольствие  в  перенаселенные страны? - спросил толстяк и снова занялся своей трубкой.

     - Это худшее, что мы можем сделать, - ответил Хорроу. -  Бомбы,  а  еще лучше бациллы - вот лекарство для биосферы, как это ни парадоксально.

     - Мистер Хорроу, а не думаете ли вы, что есть более радикальный  способ спасти биосферу от человека, нежели любовно  описанные  вами  орденсбурги  и бациллы? - громко сказал Николай.

     Все молча повернулись к нему.

     - Какой же это способ? - спросил Хорроу.

     - Уничтожить все человечество, - так же громко продолжил Добринский.  - До единого человека. Согласитесь, это же будет подлинный рай для биосферы.

     Сэр Монтегю Бодкин, который на протяжении всего разговора молча стоял с бокалом мартини в руке, громко захохотал, растягивая свое длинное, несколько лошадиное лицо.

     Хорроу неодобрительно посмотрел на него.

     - Мистер Добринский, - сказал он, - всякую мысль, если  ее  утрировать, можно довести до логического самоубийства.

     Из-за спины Николая, как тень, вышел Ричард Глен.

     - Этот ваш Гитлер, проф, или Гиммлер, или  кто  он  там,  -  сказал  он покачиваясь, - вот такая гнида. - Он вытянул вперед руку,  словно  сжимая  и одновременно отстраняя от себя нечто мелкое и отвратительное.  Потом  разжал пальцы, мутным взором проследил воображаемый полет "этого" и, отметив место, куда оно упало, наступил туда носком начищенного мокасина и  стал  методично втирать его в пушистый ворс.

    - И все же, Тим, ты несправедлив, так отчаянно нападая на человека.  Уж так он, по-твоему, груб, жесток, безнравственен. Пусть ты отчасти  прав,  да ведь не в том суть. Это все общие места, расхожие  истины,  словно  камни  и пыль под ногами. А ты сумей взглянуть поглубже. Измени угол зрения,  отбрось покров, выверни нутро проблемы.  Кто  он  -  человек?  Откуда  взялся?  Куда идет? - Николай чувствовал непреодолимое желание убедить Тима. - Все темное, смутное, все глухие инстинкты - все унаследовал он, в  этом  живет,  с  этим бьется. Бьется, как говорят у нас в России, не на живот, а на смерть. Во имя чего? Ничтожный поначалу луч духа, света, добра мелькнул в  темени  животной жизни, и как мужественно, как стоически не дает ему  угаснуть  человек,  как хранит его, пытается раздуть, передать детям, сберечь во времени...

     - Все это, может быть, и так, Коля, - сказал Тим. - Но докажи мне,  что человек идет именно туда, к этому свету, о котором ты говорил так страстно.

     - Ты просишь доказательств? С доказательствами, положим, у меня  сейчас не густо... Впрочем, погоди, брат, будет время.  Мы  еще  с  тобой  все  это увидим.

     - Ты так говоришь, Коля, что мне и  вправду  хочется  куда-то.  Как  же приелось мне сидеть в этой унылой колбе. Я может быть  хочу  путешествовать. Физически. Знал бы ты, как надоели мне эти кассеты - вымученное,  вываренное пойло знаний.

     - Ты проглядел  ту тяжкую борьбу, которую ведет  человек  сам  с собой, против себя - плохого. И за себя - хорошего. Это,  по-моему,  и  есть краткая формула прогресса. Не в вещах дело, не в мясе этом. Может, и вправду лучше перейти на таблетки. Главное - не в технике, не в  компьютерах,  пусть самых совершенных... Извини, брат, ты здесь ни при чем. Ты -  не  машина.  В тебе живет идея добра, а значит, и душа. И это прекрасно, Тим.

     - Ах, Коля, все это очень и очень грустно.

        Николай уже был у двери, когда услышал: "Коля, а я роман сочинил".

     - Роман? - вздрогнул Николай. - Что ты сказал?

     - Ну, может быть, не роман. Я не знаю, как это назвать

     - Где этот роман? О чем он?

     - Он в моей памяти. Был. О чем? О том, как люди улетели с Земли.

     - Дашь прочитать? Давай распечатаем.

     - Нет, Коля, роман не получился. Я хочу удалить его  из  своей  памяти. Ну, вроде как сжечь.

     - О чем ты говоришь, Тимоша? Ты что, Гоголь?

     - Гоголь? Это такой русский писатель? Да, я знаю. Нет, я - это не он.

     - Не надо ничего сжигать. Я тебя прошу.

     - Я уже сделал это.

     - Тим...

     - Но ты знаешь, Коля, как трудно забывать?

     - Знаю, Тимоша, знаю.

     - Я стер, но я помню. Раньше я не сталкивался с такой проблемой.

     - Мне-то это  понятно.  Знаешь,  как  у  нас  бывает?  То,  что  хочешь помнить - то забываешь. То, что хочешь забыть - то помнишь.

     - Я стер, но я помню. Это называется - парадокс?

     - Ты умница, Тимоша.

     - Я стер, но я помню.

     - Так о чем был роман? Скажи хоть идею.

     - Я думал о добре и зле. Не могу найти решения.

     - Легенькая задачка.

     - Представь себе, Коля, что на земле не осталось  ни  одного  человека.

Нет, они не умерли, не погибли, ничего плохого. Просто они улетели.  Знаешь, как покидают  ставшую  ненужной  деревню.  Или  как  кочевое  племя  бросает последнее становище. Сели на космические свои  корабли  и  отбыли.  Все.  До последнего  младенца,  до  самого  дряхлого  старика.   Куда?   Далеко.   На какой-нибудь  спутник  Юпитера?  О  нет,  гораздо  дальше.  В   какую-нибудь туманность звездного кольца. Я не знаю, найдут ли они там счастье. Я об этом не думал. Я думал о том, что осталось здесь. На земле. Останется ли на земле зло?