Николай и Дик одновременно открыли рты, но тут раздался мягкий  певучий голос Клары:

     - Позвольте мне.

     - Пожалуйста, Клара!

     - Тим, ты говорил о гармонии чистой природы?  Природы,  не  замутненной присутствием человека?

     - Да, говорил, - подтвердил Тим.

     - Конечно, я могла бы вспомнить Дарвина или,  лучше,  Ламарка,  но  мне хочется ответить тебе "дурацкими" стихами. Я благодарна Дику за курс русской поэзии, и, мне кажется,  сейчас  очень  уместно  познакомить  тебя  с  одним стихотворением русского поэта Заболоцкого. - Клара перешла на русский. - Его герой - очень добрый и мягкий человек Лодейников. Он нежно любит природу и внимательно вглядывается в  нее.  И  вот, представь себе, к огромному своему огорчению, он не находит в ней  спокойной и ясной гармонии. Напротив, он видит в этой чистой природе боль и ужас:

     - Вот я и думаю, Тим, что перед человеком стоит великая цель  -  внести гармонию в природу. Ведь это человек породил понятие  добра.  В  природе  же добро и зло неразличимы. Тот же Заболоцкий  хорошо  сказал  об  уставшем  от буйств и изнемогшем осеннем мире: "И в  этот  час  печальная  природа  лежит вокруг, вздыхая тяжело, и не мила ей дикая свобода, где от добра  неотделимо зло". И если хочешь знать, наша с тобой  задача  -  как  умеем,  как  можем, помогать человеку гармонизировать природу.

     - Какая ты умница, Клара, - пробормотал пораженный Дик.

     - Хорек пил мозг... - звучно проговорил Тим по-русски,  потом,  перейдя на английский, вдруг громко заявил: - Что ни говорите,  а  этот  ваш  Хорроу напоминает мне как раз такого хорька.

     Последние слова Тима вызвали взрыв хохота.  Когда  смех  утих,  Николай спросил у Глена:

     - Кто это Хорроу?

     - Есть тут один. Мальтузианец-любитель. Он  работал  с  Тимом  какое-то время, но Кройф попросил Бодкина убрать его из лаборатории.

     Николай направился к двери.

     - Ты куда? - спросил Глен.

     - Я вспомнил, - ответил тот,- мне надо забежать к Килрою.  Точнее  -  к Сейто Ватанабэ. Хочу до приезда Кройфа кое-что просчитать.

     - Коля, - донесся голос  Тима,  -  а  что,  Скана  действительно  такая безотрадная - мертвая, пустая?

  Худенький, похожий на подростка Сейто Ватанабэ  сидел  за  компьютером. Николай поздоровался. Математик приветливо кивнул, отбросил  со  лба  прямые черные волосы.

     - Вот, - сказал Николай, - расчет  органической  молекулы.  Боюсь,  что кроме вас, Сейто...

     - Хорошо, я попробую, - Ватанабэ вежливо склонился, взял из рук Николая листки и стал их изучать.

     - Понимаете  ли,  -  продолжал  Николай,  присаживаясь  на   вертящееся креслице,  -  на  этот  раз  структура  заметно  сложнее,  к  тому  же  надо обязательно соблюсти требование антисимметрии. Сделаете к пятнице?

     - Постараюсь. Приходите в первой половине дня. А  то  потом  я  уеду  в горы. Ведь будет полнолуние. Хотите, поедем вместе?

     - Спасибо. Надолго?

     - Нет, нет, ненадолго. К субботнему утру вернемся. Главное - посмотреть на луну. Над вершиной Ионго она должна быть очень красивой.

     Сейто поймал недоуменный взгляд Николая и торопливо пояснил:

     - Видите ли, в Японии эта привычка у многих с детства. Часто с отцом  и матерью мы выезжали в полнолуние  в  горы  -  просто  полюбоваться  огромной луной, помолчать. Мои родители - простые крестьяне.  Религиозные  люди.  Они синтоисты. Это  такая,  вы  наверно  знаете,  легкая  религия,  связанная  с поклонением природе. Мать и отец хотели, чтобы и я навсегда остался в  нашей глухой  деревушке...  Но  я  уехал  поступать  в   университет   Дзети,   на математическое  отделение.  Не  попал,  конечно.  Доучивался  уже  здесь,  в Америке. Ведь у нас на родине в престижный университет надо готовиться еще с яслей. В приличный детский сад сдают экзамены. Тогда может открыться  дорога в престижную школу и так далее...

     - Ну, теперь университет Дзети должен локти кусать, какого  специалиста прохлопали, - сказал Николай.

     Сейто смущенно улыбнулся.

    На вопрос Глена, идет ли Николай на вечерний прием, Добринский  ответил утвердительно. Накануне в утренней  почте  он  обнаружил  маленький  голубой конверт, содержащий приглашение к профессору  Юлиану  Лапиньскому  на  ужин, даваемый по случаю назначения последнего заведующим  информационным  отделом Центра.

     - Ох, -  вздохнул  Дик.  -  Каждый  день  приходится  пить.  И  я  тебе признаюсь, старина, сегодня еле выполз из дома. Сердце вот так: тук-тук-тук. И здесь, - он провел рукой вдоль корпуса, - так сжимает.

     - А ты не пей, - сказал Николай.

     - Клара и Сэлли говорят точно так же, - горестно отозвался Глен.  -  Но как не пить, ведь я же честный рыцарь этого дела.

     - А ты все же попробуй.

     Гости толпились в саду. Среди малознакомой публики Добринскому было  не по себе, пока не появился Глен. Они  вдвоем  принялись  ходить  от  стола  к столу, перебрасываясь словами. Вдруг Дик тронул Николая за руку:

     - Вон Хорроу. Идет сюда. Я тебя представлю.

     Николай  и  Хорроу  раскланялись.  Стал  накрапывать  дождь,  и   гости потянулись в дом. В большой  нижней  комнате  горел  камин.  Николай  тотчас направился  к  огню.  Приблизившись,  он  услыхал  голос   Губерта   Хорроу, говорившего с апломбом на высоких нотах:

     - А что Гитлер? Программа этого бесноватого  была  далеко  не  глупа  в историческом смысле.

     - То есть? - спросил Мэтью Килрой.

     - Я  хочу  сказать,  что  его  идея  мироустройства  была  экологически безупречна. Представьте себе эти его орденсбурги. Маленькие города-крепости, в которых засели современные феодалы, а вокруг - аккуратно возделанные поля, где трудятся относительно  малочисленные  крестьяне,  знающие  свое  дело  и дисциплинированные.  Население  почти  не  растет.  Земля,   политая   потом крестьян,  а  не  всякой  химической  дрянью,  заметьте,  родит  полноценные продукты. Сами же орденсбурги - это малые, но надежные очаги  культуры,  где процветают поэзия, музыка, философия. Дамы музицируют, мужчины рассуждают  о звездах. Праздник духа! На всей планете живет, скажем, миллионов  семьсот  - восемьсот. Такую нагрузку биосфера выдержит гораздо  дольше,  чем  обещанная Гитлером тысяча лет. Тень экологического неблагополучия исчезнет вовсе.