Профессор А.С. Павлов, автор до сих пор, по-моему, непревзойденного исследования о секуляризации церков­ных земель, опубликованного в Одессе в 1881 г., теряется в догадках: зачем понадобилось редактировать соборный ответ в третий раз? И почему именно эта, третья редакция заставила великого князя отступить? «Вероятно, — пред­полагает Павлов, — он потребовал каких-нибудь допол­нительных разъяснений; по крайней мере, Собор еще раз посылал к нему дьяка Леваша с новым докладом, в кото­ром дословно подтверждалось содержание первого». Но тут же, сам себе противореча, Павлов добавляет, что в третьей редакции «только гораздо подробнее сказано о русских князьях, наделявших церковь волостями и се­лами»³⁵.

Хорошенькое «только»! Ведь это и был решающий для Ивана III аргумент, хоть и набрел на него Собор лишь с третьего захода (надо полагать, после того, как обратно в Москву спешно примчался Иосиф). Вот эта роковая вставка полностью: «Тако жив наших русийских странах, при твоих прародителях великих князьях, при в. к. Влади­мире и при сыне его в. к. Ярославе, да и по них при в. к. Всеволоде и при в. к. Иване, внуке блаженного Александ­ра... святители и монастыри грады, волости, слободы и се­ла и дани церковные держали»³⁶.

Надо отдать должное соборным старцам. Против Ивана выдвинута была самая тяжелая идеологическая артилле­рия. На «русийскую старину» ни разу не поднял он руку за все долгие сорок три года своего царствования, не будучи оснащен солидной, так сказать, контрстариной. Правило, согласно которому первым должен был нарушить «стари­ну» оппонент, всегда оставалось законом его политичес­кого поведения.

В отличие от исследователей позднейших времен, иерар­хия точно нащупала его ахиллесову пяту. И оказался вели­кий князь перед нею беззащитен. Моральные ламентации и обличения Нила Сорского не выдерживали конкуренции с железными канонами предания, а большего второе поко­ление нестяжателей предложить ему не смогло: снова не нашлось в нем воителей и политиков, одни моралисты.

Пройдет совсем немного времени, какое-нибудь деся­тилетие, и поднимется новая, третья поросль нестяжа­тельства, и набатом загремит на Москве язвительная про­поведь Нилова ученика Вассиана Патрикеева, с которым не сможет справиться уже и сам Иосиф. И в ней будет именно то, что требовалось для нового штурма церковной твердыни. Та самая контрстарина, которой не нашлось в запасе у благочестивого, но политически неподкованно­го старца Нила.

Вассиан, единомышленник великого князя, был после­довательным консерватором. Именно в предании, в самой русской истории нашел он нечто прямо противоположное тому, чем запугивали великого князя иерархи. «Испытай­те и уразумейте, кто от века из воссиявших в святости и соорудивших монастыри заботился приобретать села? Кто молил царей и князей о льготе для себя или об обиде для окрестных крестьян? Кто имел с кем-нибудь тяжбу о пределах земель или мучил бичом тела человеческие, или облачал их оковами, или отнимал у братьев имения?.. Ни Пахомий, ни Евфимий, ни Герасим, ни Афанасий Афонский — ни один из них сам не держался таких пра­вил, ни ученикам своим не предписывал ничего подобно­го». Далее подробно — с учетом печального опыта — пе­речисляются «наши русийские начальники монашества и чудотворцы» — Антоний и Феодосий Печерские, Варла- ам Новгородский, Сергий Радонежский, Дмитрий Прилуц- кий, которые «жили в последней нищете так что часто не имели даже дневного хлеба, однако монастыри не запус­тели от скудости, а возрастали и преуспевали во всем, на­полнялись иноками, которые трудились своими руками и в поте лица ели хлеб свой»³⁷.

Видите отчетливый сдвиг в реформационной риторике нового поколения нестяжателей? Нет, Вассиан, в отличие от Нила, уже не проповедует «скитский подвиг». Он не против монастырей, лишь бы их обитатели вместо «забо­ты о приобретении сел» трудились «своими руками и в по­те лица ели хлеб свой». А Иосифу с его диалектической мистикой относительно личностей и коллектива уничто­жающе отвечал Максим Грек: «Смешное что-то ты гово­ришь и ничем не отличающееся от того, как если бы неко­торые многие без закона жили с одной блудницей, и буду­чи в этом обличены, каждый из них стал бы говорить о се­бе — я тут ни в чем не погрешаю, ибо она одинаково со­ставляет общую принадлежность»³⁸.

Это уже не было робкое морализаторство их учителя. Это было политическое оружие, ибо изображало совре­менное церковное нестроение как кару Божию за измену древнему преданию, за поругание «нашей русийской ста­рины». Это был уничтожающий ответ иосифлянскому боль­шинству Собора.

Но было поздно. Не поспела юная русская интеллиген­ция на помощь своему лидеру. 28 июля 1503 года он был наполовину парализован, удар «отнял у него ногу, и руку, и глаз».

ИРОНИЯ ИСТОРИИ

Но и оказавшись почти недееспособным, пытался вели­кий князь продолжать борьбу. Верно, что на Соборе 1504 г., на котором он уже не мог присутствовать, боль­шая группа еретиков была выдана иосифлянам и многие из них сожжены. Сопровождалась, однако, эта страшная акция событием совершенно неожиданным и до сих пор для историков загадочным. Вернувшийся с Собора лику­ющим триумфатором, пребывавший на вершине своего могущества главный русский инквизитор, архиепископ Геннадий, был внезапно низложен.

Как это разгадать?

Прежде всего могут сказать: хороши московские Афи­ны — при свете костров, на которых горели еретики. Но я даже не буду ссылаться на жестокость средневековых нравов повсюду в Европе, на Варфоломеевскую ночь в Па­риже или на Стокгольмскую кровавую баню. Бесспорно ведь, что новгородские костры были результатом пораже­ния великого князя, той крайней, отчаянной мерой, кото­рую он не мог уже предотвратить, проиграв все предыду­щие схватки. Не он жег еретиков — жгли его враги, пола­гая, что торжествуют победу над великим князем. А он, я думаю, вовсе не считал выдачу еретиков ключом от крепо­сти, которую сдает неприятелю. Это вполне мог быть и ма­невр для нанесения ответного удара.

Заглянем еще раз в лабораторию мышления великого реформатора. Вспомним, что произошло после того, как группа еретиков была выдана Геннадию в 1490-м. Произо­шел первый секуляризационный штурм 1503-го. Так не ре­зонно ли и в этом случае предположить, что вслед за вто­рой выдачей еретиков должен был произойти второй штурм? И что Соборы 1503—1504 гг. должны были по за­мыслу нашего макиавеллиста оказаться не концом кампа­нии, как толковали и толкуют их эксперты, а началом но­вого ее этапа?

Аргумент слабоват? Пожалуйста, подкреплю его дру­гим. В том же самом 1503 г. победоносная военная кампа­ния против Литвы закончилась почему-то не миром, а пе­ремирием.

Еще одна загадка? Почему, разгромив литовские рати и отвоевав 19 городов, 70 волостей, 22 городища и 13 сел, добившись самого блестящего — после свержения ига — внешнеполитического успеха за все годы своего царство­вания, решительно отказался великий князь считать дело конченым? Как раз напротив, велено было московским послам сказать крымскому хану Менгли-Гирею, что «вели­кому князю с литовским прочного мира нет... Князь вели­кой хочет у него своей отчины, всей русской земли. Взял же с ним теперь перемирие, чтоб люди поотдохнули да чтоб взятые города за собою укрепить»³⁹.

Тут уж никто не усомнится, что военная кампания 1500—1503 гг. была в глазах Ивана III лишь первым штур­мом Литвы. Но ведь параллель с секуляризационной кам­панией тех же лет сама бросается в глаза. И не случайно до сих пор не объяснено сенсационное низложение Ген­надия в час его высшего торжества. А ведь оно и могло быть знаком, что с церковью, как и с Литвой, заключено перемирие, а не мир. И по-другому истолковать этот жест, право же, трудно. Истолковать, я имею в виду, убедитель­но. Потому что толкования предлагались — как без это­го? — но все они рассыпаются от пристального взгляда.

Советский историк Ю.К. Бегунов описывает события 1503—1504 гг. как своего рода торг между государством и церковью: «Вы нам кровь еретиков и земельные пожа­лования — мы вам конкретную идеологическую поддерж­ку, молитвы за царя и провозглашение русского государя единственным защитником православия»⁴⁰. Но разве та­кую «идеологическую поддержку» требовалось поку­пать? При всех, так сказать, самиздатовских анафемах молитва за царя была стандартной частью церковного об­ряда — и до 1503, и после него. А что глава русского го­сударства остался после падения Константинополя в 1453 г. единственным защитником православия, извест­но было уже полстолетия. И самое главное, о каких «но­вых земельных пожалованиях» могла на Соборе 1503 г. идти речь, если, как мы видели, суть конфликта сводилась к тому, чтоб земли у церковников вообще отобрать?