Потом доложат министру… Пантелеймон Михайлович вздрогнул при этой мысли. Он будто услышал голос: «Что же это, майор Кызродев? А мы тебя собирались представить к очередному званию…» А что? Пора бы уж давно присвоить — десять лет в майорах. Его ровесники уже в полковниках ходят… И вот, все может расстроиться — в один момент, непоправимо. Дойдет до министерства — слух или бумага — и конец!

«Только не это! Только не это… — Пантелеймон Михайлович вскочил с кровати, заметался по комнате. — Да, придется найти эту девицу, умолить, дать денег… Чтобы только не заявляли в милицию!»

Подгоняемый этим решением, он ворвался в комнату сына, но замер на пороге.

Валерий сидел на диване без рубашки, а мать длинным полотенцем — старинным, из бабкиного еще приданого — туго перетягивала его грудь.

— Наверное, внутри что-то у него с места стронулось, — сказала с тревогой Павла Васильевна. — Вздохнуть не может парнишка…

— Так ему и надо! — ответил Пантелеймон Михайлович, но уже не столь сердито. И вдруг подумал: «А если сводить его на экспертизу? Получить справку о зверском избиении — и на этом основании поставить вопрос хотя бы о чьем-то необоснованном превышении уровня самообороны… Но эксперты станут допытываться: что, где, когда и как? Значит, это равносильно явке с повинной… Нет, нет!»

— Надо завтра же найти эту девицу! — сказал Пантелеймон Михайлович. — Знаешь ты ее?

— Может, лучше начать с того заводского парня? — робко возразил Валерий. — Его я знаю. И паспорт мой у него…

— Паспорт, паспорт… — Пантелеймон Михайлович опять вскипел. — Главное тут — девушка. Она кто такая?

— В редакции вроде работает…

— Да ты что! Правда, что ли?

— Так, во всяком случае, сказала тому парню… Турышева… Турьева… нет, Туробова.

— Ну и ну. Что ты натворил? Что же ты, идиот, на таких людей бросаешься!

— Разве я знал? В темноте-то все одинаковые.

— Ой, убил, подлец, совсем погубил меня… ну, спасибо, сынок!

На Пантелеймона Михайловича было жалко смотреть: так он страдал и мучился. Да и кто бы мучился меньше, будь на его месте?

Павла Васильевна тоже горевала, но ее боль не выплескивалась наружу, а саднила внутри — и от этого ей, наверное, было еще тяжелее.

— Света, к тебе пришли! Какой-то военный. Может, и генерал, похож — очень солидный, — сообщила, пробегая навстречу по коридору, секретарша редакции.

Шагая к своему отделу, Светлана гадала, какому военному и зачем могла она понадобиться — но повода не нашла.

Навстречу ей встал крупный, с полным лицом и обритой наголо блестящей головой майор в милицейской форме. В руках он взволнованно — так показалось ей — вертел фуражку с красным околышем и сверкающим черным лаком козырьком.

— Здравствуйте, — сказала Светлана. — Вы меня спрашивали?

— Вы товарищ Туробова? Светлана Николаевна?

«Стройная, лицо красивое и умное… — сразу оценил Кызродев. — И надо же — на такую девушку напасть! Волки, а не люди…»

— Да, я Туробова. — Светлана еще немного смущалась, когда к ней обращались по имени-отчеству. Покосилась на сидевших за соседними столами и с интересом наблюдавших за этой встречей сотрудников.

— Извините, может быть, я отрываю вас от срочных дел?

— Нет-нет. Слушаю вас.

— Кхы… — кашлянул майор. — Видите ли, у меня к вам такой разговор… если можно, хотелось бы поговорить наедине, — огляделся виновато.

— Почему же нельзя. Давайте перейдем в соседний кабинет — он сейчас свободен.

Когда они сели друг против друга, майор, по-прежнему теребя фуражку, запинаясь, сказал:

— Моя фамилия Кызродев… Пантелеймон Михайлович.

— Рада познакомиться.

— Да… А пришел я к вам… — в этот миг Пантелеймон Михайлович заметил на шее девушки красноватые полоски, и сердце его упало: «Не иначе, шпана проклятая исцарапала…»

— Я слушаю вас, Пантелеймон Михайлович.

— Кхы… Мне очень трудно, Светлана Николаевна. Тяжело и стыдно. Мой сын… мой отпрыск… прошлой ночью, он напал на вас… отнял деньги.

— Ваш сын?! — от изумления Света даже поднялась со стула.

— Да, как это ни удивительно, мой сын, — тяжело вздохнул Кызродев.

— Который же? Их много было…

«Так вот из-за чего, оказывается, он так почтителен со мной и так растерян».

— Валерий… У которого паспорт отобрали.

— Ах, Валерий! Вы что же — не кормите его? Голодным слоняется по улицам, охотится за рублем…

— Что вы, Светлана Николаевна! — даже возмутился такому предположению. — Живет как барин — он у нас единственный. Свой дом, корову все еще держим. Так что и молока, и мяса вдосталь… Ради него и в город переехали жить: чтоб только ему лучше, чтобы культурным человеком вырос…

Свету, начинавшую уже раздражаться, все-таки тронули исповедальные и горькие нотки в речи этого пожилого человека. «Наверно, и глаз не сомкнул всю ночь — утра ждал, чтобы поскорее бежать сюда», — подумала девушка.

— Огорошили вы меня, Пантелеймон Михайлович. Не знаю, что и ответить.

— Больно ушибли они вас?

— При чем здесь… — она невольно дотронулась до шеи. Вдруг вспомнила Кима, бесстрашно бросившегося на четверых.

— Тому, кто пришел ко мне на помощь, сильнее досталось. Но это все пройдет, заживет… А как быть с другим ушибом? Ушибом сердца, представлений о жизни, о людях. Теперь, после разговора с вами, я в еще большем отчаянье. Что же это, Пантелеймон Михайлович: сын заслуженного человека вышел на улицу разбойничать! Как это понять?! Почему так случилось? Разве с этим возможно смириться?

— Значит, в суд подадите, — упавшим голосом сказал майор.

— Да разве дело в суде! — возмутилась Света. — Ведь не в этом, совсем не в этом дело, Пантелеймон Михайлович…

Она внимательно посмотрела в его глаза, с надеждой и мольбой глядящие на нее, и вдруг поняла: «Кажется, в эту минуту все отвлеченные разговоры бесполезны. Его занимает только один вопрос: подам я в суд или нет… Но все же, почему у него такой сын? И как он стал таким?»

— Пантелеймон Михайлович, — оживилась вдруг Светлана. — А что, если я приду к вам? Чтобы лучше познакомиться с вашим сыном, а также и с вами, со всей вашей семьей?..

— Ради бога! — расплылся в улыбке Кызродев. — Хоть сегодня же вечером! Мы так будем рады, Павла Васильевна — мать Валеры — просто счастлива будет… Я так и надеялся, Светлана Николаевна, что вы окажетесь хорошим и добрым человеком.

— А об остальных парнях вы что-нибудь знаете? Не расспросили сына?

— Все расспросил, — ответил он с готовностью. — Сегодня с утра пораньше этим и занимался.

— Ну и что? Такие же юнцы?

— Да-а… один так совсем мальчишка… сынок Софьи Степановны Пунеговой.

— Пунеговой? — Света, не справившись с удивлением, даже подалась в сторону Кызродева. — Я знаю ее.

— Не можете, конечно, не знать… Эх, нынешняя молодежь не жалеет родительской чести… — Он тяжело вздохнул. — Значит, вы на самом деле побываете у нас, Светлана Николаевна?

— Сегодня же вечером и приду, — пообещала она со всей серьезностью. — Если, конечно, позволите.

Когда Пантелеймон Михайлович выходил из здания редакции, лицо его было просветленным, а грудь дышала свободней.

Валерий валялся в постели еще часа два после ухода отца. Мысленно прикидывал, не явится ли кто-нибудь из дружков, чтобы обсудить вчерашнее, но никто не спешил к нему. «Гадье, попрятались, как тараканы в щель, будто не найдут!.. Может быть, они думают, что и мне удалось удрать? Вряд ли. Если так, уже кто-нибудь из них наведался бы. А может, считают, что раз я один попался — то один и отвечать буду? Вчера бросили и теперь хотят в стороне остаться… Будто я один был!»

Эта мысль заставила его в ярости вскочить с дивана, но грудь резанула такая боль, что он жалобно застонал и осторожно улегся обратно.

«А эта девица и заводской парень, не иначе, сейчас с моим паспортом толкутся в милиции… Что, если отец не застал Туробову в редакции?»