— Сейчас пойдут, — уверенно сказал Петухов. — За огневой подготовкой всегда следует атака.

Но Костя ошибся, японцы вели себя странно, реку форсировать не пытались, затаились в прибрежном кустарнике, камышах. Ржевский пошел к руслу ручья, отсюда хорошо виден песчаный остров, долго смотрел в бинокль, но ничего подозрительного не обнаружил, здорово маскируются, черти! Укрылись в кустах; но почему молчат? Рассчитывают выманить нас, заставить ввязаться в бой на нейтральной полосе, увлечь за собой на сопредельный берег? Наивно. Советские пограничники не ступят на чужую землю даже в горячке боя. И японцы это отлично знают.

Покуда пограничники пытались разгадать замысел противника, в крепости Тун-Ян-Мо ответственный за эту часть операции офицер Квантунской армии звонил полковнику Кудзуки. Связь работала плохо, когда офицера наконец соединили, он доложил полковнику обстановку. Выслушав доклад, Кудзуки отчитал офицера, не стесняясь в выражениях. Досталось за инертность и гарнизонному начальству. Положив трубку, офицер почтительно поклонился телефонному аппарату и, вызвав командира сосредоточенного на исходных позициях усиленного батальона, приказал ему немедленно форсировать Тургу. В ответ на предложение ударить южнее, где, по данным разведки, пограничников меньше, визгливо закричал:

— Только здесь! Никаких отклонений от плана! Атакуйте русских непрерывно, пока не добьетесь успеха.

— Но идти в лоб на пулеметы…

— Вы пойдете в самое пекло и будете пробиваться, невзирая на потери. Таков приказ. Понадобится, получите подкрепление, если мало того, что имеете. Вам не хватает решительности и самурайского упорства. Атаковать! Атаковать непрерывно!

Результаты этого разговора сказались незамедлительно, ударила японская артиллерия, устремилась к реке пехота, из камышей вытаскивали лодки, в них прыгали солдаты, лодки отчаливали от берега, приближались к середине реки. Ожил и песчаный остров.

Солдаты выволокли из кустов и столкнули в воду два надувных плота.

Пограничники огня не открывали. С волнением смотрели, как вражеские лодки приближались к незримой черте границы, руки сжимали оружие, пальцы касались спусковых крючков, Данченко взял гранату, примерился; лодки еще далеко…

Солдаты усиленно работали веслами, на носу головной лодки, картинно подбоченившись, стоял рослый японец в офицерской фуражке.

Пограничники ждали приказа, Данченко бежал вдоль окопов и укрытий.

— Без команды не стрелять!

И вот прозвучала команда, Ржевский встал во весь рост, швырнул гранату, она разорвалась, не долетев. Из камышей ударил гулкий залп, второй. Застрочили пулеметы, закипела от пуль река, падали в воду убитые, кричали раненые, нарушители упорно рвались вперед. Две лодки с хрустом ткнулись в песок, японцы выскакивали на берег, карабкались по круче вверх.

— За мной!

Ржевский, размахивая пистолетом, кинулся навстречу врагам, за ним устремились бойцы, другую группу пограничников повел в атаку Данченко. С винтовкой наперевес он бежал к лодкам, за ним — Говорухин, Петухов, Девушкин; всех опередил проворный Наган, — метнувшись к лодке, он сбил с ног японского солдата.

В бой вступили артиллеристы, та самая пушечка, из-за которой у Петухова было столько неприятностей, с третьего снаряда подбила бронекатер, поддерживавший десант огнем пулеметов. Бронекатер загорелся, накренился, матросы прыгали за борт.

У самой воды на влажном песке кипела рукопашная схватка. Пограничники дрались отважно. Данченко, перехватив карабин за ствол, орудовал им как дубинкой, японцы, выставив плоские ножевые штыки, окружили старшину, пытаясь нанести смертельный удар. От вражеского берега одна за другой отчаливали лодки, но артиллеристы пристрелялись, и, едва лодки оказывались на середине реки, батарейцы накрывали их метким огнем.

Внезапно грянуло громкое «ура», к реке бежали бойцы во главе с Зимарёвым. Подкрепление ударило в штыки, закипела ожесточенная рукопашная схватка, через несколько минут нарушителей сбросили в воду.

Уцелевшие японцы прыгали в лодки, многие удирали вплавь. Шарафутдинов, утирая рукавом кровь с лица, тщательно прицелился, выстрелил, один из плывущих исчез, но и бойца настигла пуля, он выронил винтовку, упал.

Зимарёв подбежал к Ржевскому.

— Цел?

— А ты?

— Я в порядке…

Оба обливались потом, Зимарёв, задыхаясь, проговорил:

— Ну и вид у тебя!

Гимнастерка замполита висела клочьями, Ржевский удивился: не заметил, как порвал. Подошел Данченко, доложил о потерях. Четверо ранены, убитых нет. Японцы оставили на берегу девять трупов, бойцы собирают трофейное оружие. Бронекатер, подбитый артиллеристами, затонул.

— Той, що рыбаков пугал да по заставе постреливал. Старый знакомый.

— 312-й? Молодцы батарейцы, матерого зверя прищучили. Раненые как?!

— Военфельдшер их зараз перевязывает. Вроде ничего серьезного…

Зимарёв и Ржевский подошли к лодке, на дне лежал убитый японец, поодаль распласталась на мокром песке овчарка, рядом, опустив голову, стоял Говорухин.

— Убили Нагашку, сволочи. Вон тот гад, что в лодке.

— Жаль, хороший был пес.

Проводник вытер глаза.

— Пойду похороню.

— Подожди, Пимен, — попросил Петухов, — я за лопатой сбегаю.

Всюду виднелись следы только что закончившегося боя, неглубокие воронки от мин, японские каски, ранцы; бойцы собирали брошенные винтовки, складывали в кучу противогазы, подобрали короткий палаш, офицерский планшет. Убитых снесли в овраг, накрыли брезентом. Приказав Данченко не спускать глаз с противника, капитан Зимарёв пошел докладывать о бое «наверх», Ржевский поспешил в медпункт. Здесь военфельдшер бинтовал голову Шарафутдинову, пограничник морщился, не выдержав, вскрикнул от боли:

— Осторожнее, ананнес-ке?! Зачем бинт не жалеешь? Целую чалму намотал, что я тебе, мулла?

— Не кричите, ранбольной^[113], вам нельзя волноваться. Я накладываю повязку как положено, по науке.

Ожидавшие перевязки раненые засмеялись:

— Зря шумишь, Шарафутдинов. Тебе кто помощь оказывает, чудак! Сам Король! Не дергайся, мозги растеряешь.

— Вы, товарищ военфельдшер, с ним построже — самый недисциплинированный боец на заставе.

— Не миндальничай, военфельдшер! Поставь его по стойке «смирно». А шевельнется — наряд объяви.

Король рассердился:

— Вы бы поменьше болтали, герои, работать мешаете. Ты, Седых, зачем явился? Языком молоть?

— Да вот… палец. Осколком.

— Жалко, не язык…

Ржевский осведомился о характере ранений, Король успокоил:

— Ерунда, царапины. Одного бойца придется отправить в отряд — сквозное мягких тканей, рану я обработал, полежит недельки три.

— О ком речь?

— Уваров, пулеметчик. Самурайский унтер в упор в него стрелял.

— Мы того унтера приласкали, — заметил Седых. — На берегу загорает.

Послышались торопливые шаги, вошел запыхавшийся повар.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к товарищу военфельдшеру? Товарищ военфельдшер, так что прибыл в ваше полное распоряжение!

— Как это?! Зачем?

— Желаю всемерно содействовать, хочу отдать кровь раненым героям.

— Пока не требуется. Да и в медпункте запас имеется.

— Значит, не нуждаетесь?

— Выходит, так…

— Спасибо, товарищ Груша, — прочувственно проговорил Ржевский. — От имени командования заставы объявляю вам благодарность за патриотический поступок.

— Не за что… — смешался повар. — Ведь кровь-то не взяли…

Когда повар ушел, Ржевский обрушился на Короля:

— Что за казенщина, военфельдшер! Человек свою кровь раненым отдает, а как вы его встретили! Доброго слова не нашлось?

— А что он такого сделал? — отбивался пристыженный медик. — Каждый из нас кровь товарищу даст, это естественно. Мы же пограничники!

Ржевский пошел к Зимарёву, капитан разговаривал по телефону с начальником отряда. Повесив трубку, спросил:

— Ну, как раненые? Здорово им досталось?

— Ребята молодцы. Уварова придется отвезти в госпиталь.