— Держись, дорогой. Послал тебе взвод. Из дивизии направляют роту на автомашинах. Конечно, красноармейцы поспеют не скоро, дороги сам знаешь какие. К завтрашнему утру подойдут. Постарайся продержаться.

— Продержимся. Начальник наш не появлялся?

— О чем ты говоришь, кацо^[107]! Отбыл обратно со взводом.

— Отлично! — обрадовался Ржевский. — Значит, скоро появится. Без хозяина все-таки плохо.

— Не напрашивайся на комплименты, скромник! Лучше скажи, зачем самураи всю эту волынку затеяли? На обычный наскок не похоже.

— События на Хасане тоже не укладывались в привычные рамки. Противник действует не шаблонно. Командует, наверно, провокатор не из последних, видно по почерку.

— Не то, не то говоришь, кацо! Конечной цели не улавливаю. Смысл провокации? Насолить? Нервы подергать? Зряшная затея, нервы у нас крепкие. Подкрепления не подтягивают?

— Пока нет.

— Пока… — Бакрадзе помолчал, размышляя; задумался и Ржевский.

— На нашем участке до батальона, не более. Переброска резервов не наблюдается. После третьей атаки поостыли, ведут беспокоящий огонь. Может, этим ограничатся?

— Вряд ли… Самолеты воздушное пространство не нарушали? Впрочем, ты бы сразу донес. Ладно, не спускай с них глаз, особенно с тех, на островке. Сколько их там?

— До взвода. Два ручника…

Бакрадзе повесил трубку, Ржевский повеселел: подкрепление в пути, скоро приедет начальник заставы. Ржевский вызвал берег, трубку взял Данченко.

— Что нового, старшина? Чем занимаются соседи?

— Постреливают для острастки. Скоро не сунутся — получили по зубам.

— А те, что на островке?

— Як повыздыхалы^[108]. Тыхо.

— Может, ушли?

— Та ни. Сыдять.

— Продолжай наблюдение.

Ржевский отправился на кухню. Груша сосредоточенно помешивал поварешкой в котле, дневальный Булкин вошел со двора с охапкой дров; повар, не заметив замполита, набросился на солдата:

— Ну куда такие длинные рубишь? В любом деле прежде всего соображать нужно, думать. Дневалить, оно, конечно, неинтересно, тебе бы сейчас на берег, в нарушителей пострелять.

— Не пищи, стряпуха! Зудишь, как комар.

— Сам ты комар! Между прочим, здесь тоже боевая задача решается. Сытый боец лучше воюет, и я обязан всех накормить. Весь личный состав. В любой обстановке!

— Верно, обязан. Только ты хочешь, как Антоша Рыбкин из «Боевого киносборника»^[109], и обед варить, и врагов в плен захватывать. На подвиги тебя тянет, Груша, понять я тебя могу, посочувствовать тоже, но ты все же занимайся своим прямым делом, а мы за тебя повоюем.

— По-твоему, я всю войну должен при кухне состоять?

— Находись там, куда командование определило. И потом, я не слыхал, чтобы повара в генералы выходили, — язвительно закончил Булкин, швырнув на пол поленья.

Повар обиделся:

— Зато ефрейторов быстро в генералы производят.

— Ну, что с тобой толковать, поваришка! Ты же сер, как штаны пожарного. Помешался на своем Антоше Рыбкине. Он хоть парень был бравый, здорово его артист Максим изобразил. Тебе ли с ним равняться?

— Что ты ко мне привязался? Вцепился, как репей в собачий хвост! Я тебя дневальным назначил? К старшине претензии имей, да и он ни при чем, просто твоя очередь подошла. Думаешь, мне радость на кухне околачиваться? С картошкой да макаронами воевать? Но я комсомолец, делаю, что положено, и не ною, как некоторые.

— Чего раскипятился, поваришка? Кто к тебе цепляется? Я под впечатлением кинофильма, только и всего.

— Фильма! Знаток нашелся! Ты артиста как назвал — Максим? Никакой он не Максим, он только играл Максима в трилогии. Он — Борис Чирков.

— Как дела, кинолюбители? Нормально? Не забудьте обеспечить бойцов горячим. Всех!

— Сделаем, товарищ старший лейтенант!

Ржевский отправился к фельдшеру.

В медпункте чистота и порядок, фельдшер Король томился без дела: работы у него не было.

— Разрешите к реке сбегать — в случае чего окажу медицинскую помощь на месте.

— Отдыхай пока. Нужно будет — позовем.

Военфельдшер закусил губу.

— Унизительное положение, товарищ замполит. Ребята воюют, а я, здоровый байбак^[110], в тылу отсиживаюсь. Что обо мне подумают?

— Какая муха тебя укусила, Король? Хочешь с винтовкой в камыши? Понадобится — пойдешь, пока в этом нет необходимости. Кто раненым поможет, если тебя подстрелят?

— Все это так… Только стыдно мне. Там пули свистят, а я…

— Вроде перестали свистеть. — Ржевский прислушался.

С реки донесся глухой удар, затарахтели пулеметы, со звоном разлетелось стекло, засыпав осколками столик. Замполит торопливо пошел к двери, фельдшер за ним, Ржевский обернулся:

— Ладно, бежим на берег, похоже, снова лезут…

Им навстречу из-за толстой ели вышел Седых.

— Бронекатер! Из тяжелых пулеметов лупит! Туда-сюда шастает, паразит!

Ржевский скатился по склону, прячась за деревьями, пробрался к берегу, пулеметчики в касках изготовились к стрельбе, второй номер держал ленту, наводчик приник к прицелу. Ржевский схватил бойца за плечо:

— Не стрелять! Продолжать наблюдение.

Приземистый серый бронекатер носился по вспененной реке, поливая берег из пулеметов. Пули хлестали по густым зарослям, срезая коричневые метелки камышей, сочные стебли. Бойцы лежали в неглубоких окопчиках у самой воды.

— С превышением бьет матросня, — пренебрежительно произнес Седых. — Куда их начальство смотрит!

В дальнем окопе сидел Шарафутдинов, черные глаза горели.

— Товарищ замполит! Разрешите, я выдвинусь вперед, этих шайтанов с бронекатера успокою.

— В них еще попасть надо, — поддел Седых.

Шарафутдинов неприязненно поглядел на товарища:

— Дома в горах — горы у нас высокие — орлов снимал, овечек таскали. С одного выстрела. Я же снайпер.

— Без команды не стрелять!

— Японцы нас бьют, а мы в камышах отсиживаемся. Чего ждем? Пока всех перебьют?

— Катер в своих водах, — разъяснил Девушкин. — Уразумел?

Ржевский шел от окопа к окопу, Король, придерживая сумку с красным крестом, едва за ним поспевал. Увидев фельдшера, Петухов подмигнул Говорухину:

— Пишка! Конкурент прибыл, смотри, отобьет пациентов. Впрочем, одного, так и быть, покажем. Наган, кажись, лапу наколол? Будьте любезны, профессор, освидетельствуйте пострадавшего.

Король показал Петухову увесистый кулак.

— Свисток! Ботало^[111] коровье!

Бронекатер дал несколько очередей, развернулся и исчез за поворотом. Над рекой повисла тишина.

Полдень, ни ветерка, время тянулось томительно медленно. Парило, гимнастерки пограничников взмокли: наблюдатели внимательно следили за сопредельным берегом, но ничего существенного не отмечали.

Ржевский забеспокоился — японцы ведут себя необычно, что-то замышляют, но что? Скорее бы начальник заставы возвращался.

Вечером замаскированный на сопке наблюдатель доложил: японцы сосредоточиваются на исходной позиции, пехота накапливается в лощине; очевидно, готовят повторную атаку, на флангах устанавливают пулеметы. Пограничники на берегу заметили движение в камышах, мелькнул темный нос лодки, Говорухин толкнул задремавшего Петухова.

— Вставай, Кинстинтин. Засуетились мураши^[112].

— Встретим, — Петухов сладко зевнул. — Еще разок умоем.

— Смотрите, — окликнул Ржевского Шарафутдинов. — Офицер.

Ржевский встал с вросшего в илистый берег топляка, осторожно раздвинул камыши. На чужом берегу стоял японец и разглядывал советский берег в бинокль.

— Разрешите снять? — попросил Шарафутдинов. — Не промахнусь.

— Пусть смотрит.

— Жаль! Я бы его приземлил. Нахал, ананнес-ке!

— Нельзя, — повторил Ржевский. — Сбегай лучше к пулеметчикам. Пусть приготовятся к бою.

Шарафутдинов ушел. Над противоположным берегом взвилась желтая ракета, и тотчас японцы открыли шквальный огонь. Пули секли камыши, мягко шлепались в песок, пограничники не отвечали. Стрельба продолжалась недолго, когда огонь утих, Ржевский приказал старшине доложить о потерях. Данченко сообщил, что потерь нет.