Кое-как я перебрался через бревенчатую преграду, и моему взору показались два здоровенных котлована, затопленных водой. На краю одного стоял ржавый гусеничный трактор без ковша и гусениц, а рядом — заваленный на бок кузов самосвала.

За клочком земли с котлованами, механизмами и разваленными — будто спички из коробка — бревнами был вырыт длинный, без конца и края, ров. Два метра ширины, два — глубины. Воды в нем не было. Бревен тоже. В нем не было никакого мусора, ни единой соринки, насколько я мог разглядеть в полумраке.

Я решил переночевать в том странном месте, напоминающем и заброшенный завод, и ферму, и пилораму, и мусорный полигон.

Самым удачным для сна местом оказался заваленный кузов. Он защищал от ветра с трех сторон, но ночью ветра не было. Спать было уютно, пусть даже поначалу нагретый солнцем ржавый металл быстро потерял температуру.

А вот проснулся я не от холода и не от яркого солнца. Даже не от давящего в живот мочевого пузыря — а ведь с вечера я много не пил… я вообще не пил, — а от того самого ветра, которого не было всю ночь. Он разросся только под утро, так, что даже кузов перестал помогать. В принципе, и ветер мне ничем бы не помешал, если бы не разносил адские зловония по всей округе. Он дул с севера, оттуда, где прошлым вечером бесконечно длинный ров преграждал дорогу.

Я собрал все вещи.

КАКИЕ?

В том и шутка: кроме одежды и тебя, у меня ничего не было и нет.

ХА!

Не издевайся, не то я закончу.

…

Не знаю, что мною двигало, но я поперся туда. Поперся ко рву, показавшемуся вечером девственно чистым. С двумя воткнутыми в ноздри пальцами я приблизился к нему и удивился. Утром он оказался еще чище: только земля и… идеально ровные поверхности. Сечение — идеальный квадрат. Складывалось впечатление, что такой ров не прорыл бы ни экскаватор ковшом, ни люди лопатами. Идеальные прямые углы и грани в почве были настолько хороши, как, как сказал бы Авария, паз, проделанный алмазной фрезой в металлическом бруске. Витька бы бился в экстазе от форм этого рва. И Авария.

Если можно так выразиться, ров был оазисом пятачка на берегу реки. За ним же возвышалось то, что в потемках я принял за тени деревьев… или вообще ни за что не принял — похоже, ров уже тогда затмил все мои чувства, — куча мусора и вьющая над ее вершиной стая птиц. Если бы жизнь была комиксом, иллюстраторы тот едкий запах вони передали бы коричнево-зеленой линией, извивающейся в воздухе и залетающей в ноздри главного героя. К сожалению, невозможно передать словами качество того запаха, что пришлось мне унюхать. Могу лишь сказать: он в разы вонючее запаха, что витал в Утопии Грешников и Вонючки. Если ранее я только предполагал, что это место может оказаться свалкой, то теперь знал это наверняка, так как видел воочию, как несколько грейдеров сгребают кучи мусора на вершину горы, напоминающую усеченный конус или трапецию.

Не понимаю, какая сила мной двигала, но я уже пятился назад и отсчитывал шаги, надеясь разогнаться и перепрыгнуть ров, а если не получится — ухватиться руками за край и вскарабкаться. О том, что я упаду на дно, и единственным выходом будет бесконечный поиск конца рва, я даже не предполагал. Скажу сразу: ров я не перепрыгнул. Я даже не прыгнул, хоть и отошел на достаточное для разбега расстояние и даже сделал три последних перед стартом вздоха.

— Стой! — послышался сдвоенный из мужского и женского голос.

Я обернулся, выставляя вперед кулаки. Страх прошел, когда увидел два почти одинаковых лица. Они были напуганы больше моего.

— Стой! — повторили они.

— Стою, — выдавил я и замер.

Двое: почти одинаковые лица, одинаково короткостриженые, одинакового роста, одного возраста. Как к ним обращаться: на «ты» или на «вы»? Назвать их парнем и девушкой или же мужчиной и женщиной? Они, вроде бы, выглядели старше Аварии, но моложе моей бывшей классной НН, которая если и была их старше, то совсем на чуть-чуть. Все, что в тот момент я о них знал, так это то, что они стояли передо мной в сырых белых халатах. Под халатами ничего не было, и их обнаженные тела скрывала полупрозрачная материя. Также я знал, что моя «стрелка компаса» медленно поднялась, едва я взглянул на женские гениталии, и не ощущал совершенно ничего, когда видел мужские.

В глаза бросились их босые, испачканные в грязи и посиневшие от холода ноги. Если им и было холодно, то они это тщательно скрывали. Они не дрожали и не стучали зубами. Их могли выдать только твердые, торчащие из-под сырых халатов, розовые соски: маленькие — у парня или мужчины и побольше — у девушки или женщины.

— Кто ты? — спросили они.

— Я… И… И… — «Илья? Илона? Ильяз?»

— Привет, И. — Они подняли согнутые в локтях правые руки.

— Здравствуйте, — повторил я за ними.

— Ты — один из нас?

Я замешкался, пожал плечами и кивнул, переводя взгляд с одних на другие глаза моих собеседников. Одинаковые глаза… Одинаково пустые глаза.

— Это — Ар. — Левой, согнутой в локте рукой девушка показала на парня.

— А это — Кью. Пошли с нами, — сказал Ар.

Их движения были особыми. Не такими плавными и пластичными, как у людей. Их движения были подобны движениям роботов: жесткими, временами резкими, временами притормаживающими, словно их суставы давно не смазывали маслом. Да и передвигались они так, словно только-только встали на ноги и учились ходить: прямые ноги либо вовсе не понимались и вспахивали грязь, либо наоборот: сгибались в коленях под прямым углом и покачивались, когда нужно было перешагнуть препятствие, которое новые собеседники не могли ни сдвинуть, ни обойти. Они не могли передвигаться криволинейно, дугообразно. Они двигались, как солдаты на плацу. «Солдаты-роботы», — подумал я, когда они вели меня по заброшенному берегу параллельно рву.

Мы миновали переваренную природой груду железа: перевернутую «буханку», завязанные узлами рельсы, изогнутые пластины, сваленные так, как развалившийся карточный домик, раскуроченные, с торчащим из них металлокордом, точно ребра — из плоти, покрышки. Не знай я, что нахожусь далеко не в Слобурге, если бы меня усадили в машину с завязанными глазами и привезли туда, точно бы подумал, что вновь оказался в Утопии Грешников, точнее — в одном из ее кварталов, в котором мне повезло не побывать. Но то, что я увидел потом, кардинально отличалось от Утопии.

За забором из профнастила скрывался зеленый деревянный дом с коричневой крышей и фундаментом из красного кирпича. Рядом располагались такие же, только поменьше, постройки. На приусадебном участке — идеально ровная сетка тропинок, в каждой клетке которой росли овощи. Ягод и фруктов на участке не было.

— Это, — сказал Ар, когда мы прошли грядку с морковью с правой и со свеклой — с левой стороны, — наш дом.

— Здесь мы и крепчаем. — Кончиками пальцев Кью дотронулась до картофельной ботвы.

«Крепчаем».

— Это хорошо. — А что еще я должен был сказать?

— Это хорошо, — повторили они.

Мы прошли еще несколько пересечений вытоптанных троп и поднялись на крыльцо дома.

— Кью рада вернуться домой. — Она расправила руки в стороны, напоминая «Т», и поклонилась, сгибаясь в поясе под прямым углом. Едва не зацепила меня кистью за кончик носа.

— Ар рад вернуться домой.

А вот он ударил меня по плечу. Удар оказался тяжелым, словно пришелся не от вытянутой руки, а от куска трубы. На плече появился синяк.

Они выпрямились в стойку «смирно» и посмотрели на меня мутными глазами. Я похлопал своими и произнес:

— И тоже рад. — Руки в стороны и поклон.

— И очень рад зайти, — произнесли они и впервые улыбнулись, и от того стали менее похожи на роботов.

Ар со скрипом открыл дверь — скрипнула не дверь, а его суставы, — и мы вошли.

Снаружи дом казался куда больше, чем оказался внутри. Небольшая комнатушка с одним окном без штор и низкими потолками. Впрочем, ни Кью, ни Ар лбами не бились. Обо что они действительно могли удариться, так это об лампу, правда та висела над столом в углу, поэтому была для них безопасна.