Мы прошли тот самый колодец, в который угодил Витька, спасаясь от колдырей, гнавшихся за ним и за его радиоприемником. Прошли напрочь проржавевший фургончик без колес, в котором ютилась любовная парочка в одних лишь трусах. Они мелодично храпели. В венах торчали иглы шприцов. Сами шприцы лежали у них на животах. Пусть торчки и были разного пола, лица у них были одинаковыми… Одинаково синими и опухшими. Даже прически, и те одинаковые: заросшие виски и затылок, редеющая макушка.

— На родителей моих похожи, — пресно сказал Витя, перебросив Ключ из руки в руку. — Может, они и есть, что вряд ли… — Сморкнулся, плюнул, выругался и прошел мимо.

К первому двухэтажному дому, у которого сохранился второй этаж и ветхая крыша — еще одно отличие Портала, — мы подошли шеренгой, так как следовать точно по следам Вити больше не требовалось — гравийная дорога позволяла. Мы бы прошли его, как и кучу других, оставшихся позади домов, если бы не одно «но»: скрип со второго этажа повернул наши головы.

Раскрылись створки окна с засаленными стеклами. Лучше от этого не стало: внутри дома была абсолютная темень. Чернее черного. Ничего не было видно, словно все выгорело, словно все покрылось толстым слоем сажи. Словно и в этом доме еду готовили на горящих покрышках.

— Проходим, проходим! — Вика потащила нас за руки. Знакомые дома нашего района уже были в зоне видимости.

— Подожди. — Витя остановился, нарушив свои же правила, и уставился на почти идеальный черный квадрат оконного проема.

— Пошли! — Я не собирался глазеть в распахнутое окно: слишком уж сильно оно напоминало мне нашу бывшую дачу и все, что на ней случилось. Смотреть в засасывающее дневной свет окно — смотреть в глаза надвигающейся на тебя шизофрении.

Голова закружилась. Я снял очки. Черный квадрат уже не был таким черным, но все равно оставался бездной. Мы взяли Витю за обе руки и потянули вперед.

— Да постойте же вы! — Он отказался идти и одернул руки. Мы пошатнулись. У Вики хрустнуло в локтевом суставе.

Он высморкался, откашлялся с бурлением в горле и отхаркнул приличный такой зеленый сгусток.

— Слышите?

Азбука Морзе все еще звучала в головах, но Витя говорил не о ней. Из окна исходил шорох. Едва различимый шорох, который перебивал даже храп из ржавого фургона. Но мы слышали его.

— Смотри! — Витя ткнул пальцем в окно. — Видите?

— Что это? — Вика нахмурила брови.

Я надел очки. Над подоконником торчал серый полукруг.

— Похоже на… — «Моток ниток?» — подумал я.

— На седую голову, — сказал Витя. — Надо уходить! Немедля! Чего встали? Уходим! Вам не понятно? Велено не глазеть, а вы… Эх вы!

Ну конечно! Это в его стиле — спихнуть на нас всю вину.

Мы сделали первый шаг, и нас тут же остановил старческий, хриплый, шепелявый и — внимание, — добрый голос:

— Пофтойте, детифки! Уф! — Из окна торчала седая голова старушки. Таких старых бабулек я еще не видел. Лицо — сплошная морщина, бровей не видно в свете дня, щеки впалые, губы втянуты в рот, слишком белые на темном фоне выпуклые глаза. — Холофо, фто я фас уфитела!

Между нами возник вопрос: что, мать его за ногу, делать?

Витя отшагнул назад от старушки, чье лицо напоминало забальзамированную мумию. Очень далеко, конечно, но напоминало. Не спорю, могу преувеличивать, но… Посмотрим, как я сам буду выглядеть хотя бы в двадцать. Дожить бы еще…

— Дети, детифки… — В окне показалась ее сморщенная рука со скрюченными артритом пальцами. Она облокотилась на подоконник, очень медленно поднялась. Когда в окне появилась ее одрябшая шея, она чавкнула беззубым ртом, охнула и произнесла: — Помохити… помохити мне, ротненькие.

— Чего вам? — Витя подошел к дому.

— Фпуфтифся… — Старушонка охнула, обнажая слизанные десны, и попыталась приподняться. Не получилось: мы все еще видели только ее руки, шею и голову.

Азбука Морзе еще не била по мозгам, но уже из глухих шлепков переросла в четкие удары, как биение сердца, когда прикладываешь ухо к груди. Ее ритм изменился. Стоя под окнами дома, мы еще не знали ее значение, и перевели, как только ушли. В переводчике значилось: «Идите оттуда».

Поскольку перевод был получен с запозданием, ушли мы не сразу и увидели то, что особенно не хотелось видеть. То, что опять заставило меня расстроиться в памяти, доставшейся то ли от родителей, то ли от чего-то сверхъестественного. Если у меня будет возможность разобраться, если пытливые умы возьмутся за мой феномен, думаю, удастся узнать, откуда прорастают корни моей памяти. Думаю, когда я уже не буду походить сам на себя, когда получу или сделаю новые документы на новую личность, когда проработаю свою легенду вдоль и поперек, смогу позволить себе сходить на пару-тройку ТВ-шоу талантов или подобную ерунду. Говорят, на них можно неплохо так разжиться… Хотя кому будет интересно смотреть на уже не юнца с феноменальной памятью, когда сейчас, в эпоху интернета, людям больше нравятся фрики. Цирк уродов славился во все времена, правда тогда уродами рождались, а не становились с помощью хирургических вмешательств.

— Помохите мне фпуфтица. Я фам фторофо фаплачу, лебяфа.

— Что-то она мне совсем не нравится, — прошептала Вика, когда Витька уже пробирался к ее дому. — Что-то с ней не так.

— Как вам помочь? Вы ходить можете? У вас в доме обвалилась лестница? Вас заперли? Что случилось? — не переставал спрашивать Витя. — Может, вызвать службу спасения?

— Фто? — старушка едва высовывалась из окна и не могла видеть Витю.

А он видел только ее пальцы, ухватившиеся за отлив.

— Флуфпу фпафения! — с усмешкой прикрикнул он и посмотрел на нас. Не получив одобрения, вновь задрал голову и повторил: — Службу спасения, бабуль! Службу спасения!

— О! — округлила она сморщенные губы. — Так пы фрафу и фкафал! Ни ната, фами фпрафимся! Ни ната никафо фанфыфать! — С каждым словом речь становилась неразборчивее, а я лишь предаю, что слышал. — Фафи фпрафифся!

То ли у нее пересохло во рту, то ли она ни с кем так долго не общалась, то ли на нее действовала природа Портала Героинщиков, то ли все вместе взятое. Голос ее увядал, звуки смешивались, слова путались, чего не скажешь о морзянке: она почти тарабанила, но мы ее не слышали или не хотели слышать.

— Так как же вам помочь? Как мы сможем вас спустить? Говорите, или мы уходим! — Витя все еще стоял под ее окном и задирал голову.

— Фейфяф, похофи, я фхлфу са фтулом! — Она пропала и тут же появилась. — Не ухофите.

Ее не было с пару минут. Мы могли уйти миллион раз, если бы прислушались к зову, нарастающему с каждым нашим вздохом. Мы пялились на распахнутые створки окна, пошатывающиеся на легком ветру, не спасающего от полуденного солнца.

Из окна вылетел и раскрутился рулон использованной туалетной бумаги. Пропитанная коричневыми чиркашами с желтыми пятнами полоса протянулась вдоль стены и остановилась на середине окна первого этажа. Витя бы не достал до ее конца, а вот Вика смогла бы, протянув руки.

— Происходит какая-то хрень, — прошептала Вика.

Витя слышал ее и уже пятился назад.

— Полуфилофь? Полуфилофь? Фы ефо фтефь? — послышался знакомый голос.

— Бабусь, ты рехнулась? Что ты предлагаешь делать с этой хреновиной? — не сдержался Витя. Он отходил спиной назад и не видел корягу, за которую запнулся.

— Она выжила из ума. Пойдем отсюда, — сказала Вика, когда Витя подобрался к нам, и потащила. — Тут все выжили из ума. Мы лишь повелись на ее… — Вика замолкла.

Витя выругался благим матом.

Я же… Если раньше во мне боролись сомнения, если раньше, глядя на старушонку, я невольно вспоминал уборщицу, затоптанную в школе, и невольно же хотел помочь бабуське, то теперь — закрыть глаза (что я и сделал) и бежать от ее дома. Бежать, бежать, бежать, что, собственно, тоже было исполнено.

В окне, как на черном холсте, красовалась старуха. Ее было видно по пояс. В руках у нее был конец туалетной бумаги, полностью уляпанный коричневой жижей — поносом. Это только половина беды и не такая отвратная, как остальная. Старуха была голой. Торс, будто камуфляжный, измазан говном. Из-под свисающих почти до пупа плоских титек и из подмышек стекали черные капли, похожие на те, что оставались от вороны в перелеске.