— От брата, — ответил он.

— Что означает это слово? — спросил я.

— Не твое дело, — сказал Витька, но все равно рассказал.

Обычный физиологический процесс, в котором нуждаются особи обоих полов. Словечко это я отложил в памяти, чтобы в самый подходящий момент суметь выделиться.

— Ты видела, как они… — начал я.

— Трахались? — закончил Витька.

— Так получилось… Я видела не специально. У меня не было нужды охотиться за их тайными делами. Так уж вышло.

— Где это было? Расскажи! Расскажи! Когда? — не умолкал Витя. Он почти стоял перед ней на коленях, лишь бы выпытать подробности увиденного.

— Если хочешь узнать подробности, просто посмотри порнушку… Ой! — Вика снова хлопнула себя по губам и виновато посмотрела на меня. Интересно, Профессор, что передо мной она как бы извинялась, а перед Витькой — нет, хотя мы с ним одного возраста.

— Скажи хотя бы, где и когда, — опечалился Витька.

Мне тоже хотелось знать все подробности, но я не подавал виду и держался спокойно, уверенно. Если Вика посчитает нужным, сама расскажет… со временем, а время это могло настать совсем скоро, учитывая частоту выплевывания из ее уст фраз, за которые она извинялась хлопком по губам.

— Я не хочу об этом вспоминать. Давай остановимся на том, что мне пришлось видеть то, после чего захотелось залить зрачки кислотой. Если я когда-нибудь решу ослепнуть, обязательно пересмотрю видео.

— Видео?! — просиял Витька. Глаза его горели. Он сел рядом с Викой, чтобы первым увидеть отснятый материал. Он готов был отдать что угодно за показ той киноленты, даже учебник по стенографии и радио на батарейках, да только она его разочаровала:

— Упс! Проговорилась! Да, я не только видела их, но еще и снимала. Запись есть на старом мобильнике. Снимала я их как раз для того, чтобы потом шантажировать, но тогда для шантажа она не пригодилась, а для мести сейчас не сгодится.

— Почему? Давай выложим запись в сеть. Их же осмеют! Им не будут давать прохода! На них будут показывать пальцем! — разгонялся я, опережая ход мыслей. — Они! Как мы! Мы должны! Ты точно! Вика! Он снял тебя! Она тебя выгнала!

— Илюша… — Она поправила мою бейсболку (пыль залетела в ноздри, что захотелось чихнуть) и протерла запотевшие очки (я их точно выброшу). — Они — совершеннолетние люди. Да, ты не ослышался. Игорю еще в девятом классе было восемнадцать. Скоро ему стукнет двадцать один. И что? А то, что это нам абсолютно ничего не даст. АБ! СО! ЛЮТ! НО!

— Но…

— Ты знаешь, что стало с популярной блогершой, на секунду засветившей свою «ватрушку» в социально сети?

— Что? — спросил я.

— Ничего, кроме массового притока подписчиков. А что получил футболист, наяривающий балду на камеру своего мобильника? Общественное признание. Вот и вся арифметика. Поэтому… не знаю, что будет чувствовать директриса, завидев свое домашнее видео на всех телефонах города, а вот Козлов точно кончит от экстаза, набрав популярности. Ой! — Вновь шлепок по губам.

— Вика, ты точно уверена, что Козлову вот-вот исполнится двадцать один? Он пошел в школу…

— Не важно, во сколько он пошел в школу. Важно другое — сколько раз он оставался на второй год. Золотая медаль — прихоть директрисы, которую он ублажает.

— Откуда тебе все это известно?

— Знаю, а откуда, уже не имеет значения. Постой-ка… вы мне не верите?

Я верил каждому ее слову, а вот Витька требовал доказательств. Ему нужно было посмотреть то самое видео, которое она сняла, от которого у него горели глаза, от которого поднялась и оттопыривала штанины его «стрелка компаса». Когда он заметил мою широкую улыбку, как глазею на его ширинку, бочком-бочком, вдоль стены, спиной к Вике, подобрался к выхожу и испарился в темноте.

Мы вновь остались наедине. Спать не хотелось, но бессонная ночь давала о себе знать. Мы легли. Вика расположилась на моей лежанке (ее ноги свисали на пол), я — на Витькиной. Мы смотрели в потолок. Из шипящего динамика радиоприемника прозвучали две иностранные песни и одна русская, из всех слов которой я разобрал только «ты мой краш». Что бы они ни значили, я до сих пор их напеваю.

Если бы в Курямбии было окно, я бы уставился в него и не заметил паука, проползающего из угла к черному проводу, на котором свисала мерцающая лампа. Больше я паука не видел, он где-то спрятался.

Из темного коридора не доносились Витькины звуки. Казалось, он притаился, спрятался, как и паук. Слышно было только протекающую, булькающую в канализационной трубе воду.

Часы на мобильном показывали 04:01, а за одну минуту до этого запись диктора прошипела из приемника: «Доброе утро, Слобург!» — и началась новая композиция, в которой я не смог разобрать и двух слов. Вика же, похоже, наоборот — знала песню наизусть. Она беззвучно подпевала (губы ее шевелились), покачивала головой и ногой в такт музыке. Вскоре и я присоединился к ней, но уже только к следующей композиции, все равно не разбирая ни единого слова, и перестал, когда приемник затих. Сдались обессилившие солевые батарейки.

В 04:19 Витька нарушил тишину Курямбии, в которой мы вот-вот бы уснули:

— Подъем, зайчики! — Мы вскочили. — Чего перепугались? Сидите, сидите… Я лишь хочу сказать, что вы, когда снова остались наедине, так и не проронили ни слова. Или у вас уже есть какой-то план, какие-нибудь идеи? Нет? Тогда чего вы тут распластались? Уставились в потолок и слушаете, как жители дома, работающие с пяти-шести утра, ходят срать и смывают воду! У меня складывается впечатление, что вам обоим ничего не нужно. Что у меня больше интереса отомстить этому вашему козлу, а для вас месть — повод встретиться.

— Витька… — промямлил я, глазея то на него, то на Вику.

— Мы не… — точно так же промямлила она.

— Значит так! — пригрозил он, уперев руки в бока и наблюдая на нас свысока. Ну как свысока? На меня — свысока, на Вику — нет; она сидела на кровати, он стоял на полу, а глаза их были на одном уровне. — Либо вы оба нахрен уходите из Курямбии и больше сюда не возвращаетесь, либо начинаете накидывать варианты, а я вам помогаю. Решайте сами. Быстро. Даю вам три минуты. — Он взглянул на часы на запястье, которых у него не было. — Время пошло.

То были слова настоящего друга. Слова грубоватые, но подталкивающие нас обоих лучше любого пинка под жопу. Если бы не Витька, мы бы, скорее, так и провалялись в прохладе подвала, может, уснули и продрыхли до… середины этого дня. Хотя… До середины дня мы бы не продрыхли, я — точно, потому что уже в шесть утра родители могли не увидеть меня в собственной кровати и начали бы названивать мне. Тогда бы мне не поздоровилось, но, как видишь, этого не произошло.

Мы накидывали любые, даже самые невозможные варианты. Я предложил насыпать в еду Козлова слабительное, чтобы он навалил в штаны, как Саня Волк во время пожарной тревоги. Вика предложила сделать это на последнем звонке, до которого — всего-ничего. Витька отмел эту идею, потому что она была невыполнимой, мы это прекрасно понимали. Тогда я предложил его подставить, и они оба напомнили, что у меня уже из этого ничего не вышло. С подставой Игорю я насолил только самому себе, а его превознес к небесам славы. Витька накидывал свои идеи. Лучшая, больше всего понравившаяся мне, легче всего выполнимая — объединить силы, создать клуб ненавистников Козлова. Но в школе его итак все ненавидят, кроме «я что-нибудь придумаю», которая огораживает его лучше всякой стены, лучше любой личной охраны.

— Не может такого быть, что весь мир для него не представляет опасности! Быть такого не может! — В Витькиных глазах появилась растущая ненависть к человеку, которого он и в глаза-то не видывал, о котором знал только по нашим рассказам и, возможно, по его пранкам, которые он мог посмотреть. — В яйце должна быть хоть какая-то иголка! Он же не Господь Бог? Не Иисус? Он не папа, мать его, римский?

— Папа! — воскликнул я.

— Римский? — Витя посмотрел на меня, как на ненормального.

— Нет — папа игорекозловский. Там, в директорской, «я что-нибудь придумаю», когда не смогла усмирить Козлова, пригрозила ему его же отцом.