повторяется в дискредитации моей персоны, “чьи недостатки она уже знает”. Я действительно сказал, что “ей лучше это оставить”, имея в виду, чтобы она отказалась от чрезмерно распаленного мужского

протеста. Она же ограничилась бесхитростной дискредитацией меня самого.

Таким образом, ее отношение к мужчине еще больше обострилось вследствие того опыта, который

она приобрела благодаря своему кузену. Но в этот раз в своем чрезмерном проявлении мужского

протеста она ограничивается тем, что запирает дверь своей спальни, как будто кузен собирался напасть

также и на нее, и тем самым защищается. Это не такая форма защиты, как прежде, когда, чтобы

защититься от брака и одновременно привязать к себе мать, она пачкала свою постель мочой и калом.

Возвращение к детским ситуациям связано с наличием абстракции. Невротики — это люди, которые вместо того, чтобы в признании фактов искать новые пути, подобно художникам и гениям, тенденциозно собирают воспоминания своего детства, желая возвыситься и защититься от угроз в

настоящем и будущем. Такое же большое значение имеет то, что их действующая по аналогии детская

апперцепция корректируется не в направлении общности, а в направлении сильнейшей личной

самозащиты. Отсюда возникает впечатление об их инфантильности, которую, однако, нельзя понимать

как психическую задержку. Она представляет собой параболу того, как пациент пытается найти свое

место в мире.

Весьма часто встречается тенденция к “инверсии”, выраженной в форме суеверия и направленной

на то, чтобы вести себя так, как будто ждешь не страстно желаемого удовлетворения, а его

противоположности. Складывается впечатление, будто эти пациенты хотят подразнить Бога или судьбу, словно они очень

– 135 –

не уверены в себе, а их действия направлены на то, чтобы с помощью уловок уподобиться более

сильному и недоброжелательному существу. С этой чертой характера часто бывает связана и другая —

желание создать плохое впечатление о собственном положении, чтобы не пробудить зависть и

ненависть других людей. В этнопсихологии сюда же относится страх перед “дурным глазом” и

“жертва” (которую приносят для того, чтобы не вызвать неудовольствия более могущественного

существа). Вспомните о “кольце Поликрата”.

4. Стремление к инверсии как попытка защиты

Пациентка Б. В., двадцати четырех лет, является самым младшим ребенком в семье больного

табесом и с пяти лет страдает навязчивыми явлениями. Еще год назад она испытывала заметные

затруднения в речи. Она запиналась, тщетно подыскивала слова и при этом постоянно испытывала

чувство, будто во время разговора за ней наблюдают. Поэтому, пока ей так жилось, она избегала любого

общества, выглядела очень подавленной и не могла получать удовольствия от занятий, к которым

стремилась, чтобы получить дальнейшее образование. Ее мать, нервная, вечно недовольная и жадная

женщина, пыталась отвлечь ее от мрачных мыслей и избавить от затруднений в речи, обращаясь с

дочерью строго, а иногда и прибегая к лечению у специалиста по нервным болезням. Но поскольку это

не принесло успеха, она отправила дочь к родственникам в Вену, и по возвращении домой затруднения

в речи дочери исчезли полностью. Как только девушка обменивалась с кем-либо парой слов, ей

постоянно казалось, что собеседнику неприятны и тягостны и ее общество, и ее персона. Эти

навязчивые представления, занимавшие пациентку и дома, и когда она была одна, всякий раз вновь

повергали ее в мрачное настроение, так что она, как и прежде, избегала любого общества*. Навязчивые

мысли имели для нее такое же значение, как и прежний дефект речи, — они давали ей возможность

уклониться от общества.

* Параноидный характер (вина другого человека) проявляется более отчетливо.

– 136 –

Я часто прибегаю к испытанному методу — использую первые сообщения пациентки для того, чтобы составить примерное представление о том, чего она добивается с помощью своего недуга. Эту

картину надо формировать по образу фикции — по образу “как если бы”, в твердой уверенности, что

последующий анализ добавит к ней дополнительные штрихи. При этом необходимо в соответствии с

собственным опытом ответить на вопрос, какую картину мог бы или должен был бы обнаружить

заболевший человек в своем нормальном состоянии. Таким образом появляется необходимая отправная

точка для сравнения и возможность оценить отклонение от нормы и социальный вред болезни. При

этом постоянно обнаруживается, что именно та картина, которую можно было ожидать в норме, в силу

каких-то причин пугает пациента и он старается ее избежать.

В нашем случае нетрудно было догадаться: то, от чего девушка стремится защититься, — это

нормальное отношение к мужчине. Было бы большим заблуждением предполагать, что благодаря такой

констатации загадка уже разрешена, хотя на основании моих предыдущих психологических работ

можно заранее предвидеть главный мотив этого уклонения — страх перед мужчиной, боязнь потерпеть

поражение. Надежда же на излечение основывается на раскрытии особого рода неправильного

развития, которое должно быть аннулировано путем педагогического вмешательства. Такое

педагогическое вмешательство начинается с отношения пациента к врачу, которое непременно должно

отражать все фазы социальной установки больного. Это тоже должно предполагаться заранее, поскольку в противном случае список проявлений пациента будет неполным и легко можно пропустить

важные установки больного по отношению к врачу.

Уже первые сообщения подтверждают и дополняют эти предположения. Пациентка утверждает, что всегда была здоровым, жизнелюбивым ребенком и во всем превосходила своих товарищей. Из

пестрого обилия своих воспоминаний она выделяет следующее.

Когда ей было восемь лет, ее старшая сестра вышла замуж. Муж сестры очень беспокоился о своей

репутации и внешних

– 137 –

приличиях и выговаривал пациентке за то, что она общалась с бедными и плохо воспитанными детьми.

Да и вообще к ней многие придирались. Она вспоминает об одном школьном учителе, который

несправедливо с ней обходился, из-за него она часто бывала сильно обиженной.

Когда пациентке было восемнадцать лет, в ее окружении появился молодой студент, за которым

увивались все ее подруги. Только ей одной была неприятна его самоуверенность, и между ними

нередко возникали бурные стычки. Ее отношение к нему резко ухудшилось из-за того, что студент

всячески ее обижал и ущемлял, и поэтому она все больше и больше избегала бывать в обществе.

Однажды он передал через девушку, испытывавшую к ней неприязнь, что он ее раскусил: она всего

лишь играет роль, а на самом деле совсем другая. Это столь поверхностное и несущественное замечание

повергло мою пациентку в состояние чрезвычайной неуверенности в себе*. Девушка постоянно

размышляла над его словами и из-за этого была крайне рассеянной в общении с другими людьми. Когда

она вступала в беседу, в ее мыслях неизменно возникал студент со своим замечанием, и это мешало ей

вести себя непринужденно в любом обществе. Пациентка нервничала, взвешивала каждое свое слово и

поэтому часто запиналась во время разговора. Таким образом оказалось, что для ее лучше всего

находиться в одиночестве, что для нее означало замкнуться в обществе своей сварливой матери, в