Закончилось. Охая, пытался встать ситр, смотрел на великана, как на собственного спасителя. Выше текли звуки боя и почти детского восторга. Поражение Двадцати было горьким, как некогда.

– Сучка… Ар-ро, я выебал их старую суку, и выебал бы ещё разочек. Если бы… не эти.

Великан как будто оправдывался. На лице могучего разбойника не было и намёка на сожаление о упущенных возможностях. Как и не было страха.

Машинный гул пронзил плеяду иных звуков, будто взрывом. Запечатанный в сталь механического доспеха человек прошёлся по комнате. Голову и лицо скрывала ничего не выражающая маска. Окуляры глаз фиксировали победу.

– Тише, Мик, – он остановился у поваленного наземь подростка, протянул ему руку. – Ты едва не зашиб Дерил. А ведь если бы не она, мы бы никогда не продвинулись так далеко. Ценишь?

Взгляд огромного разбойника лишь скользнул по миниатюрной фигурке, скривился. Будто предпочёл бы и вовсе не замечать подобную мелочь, а ещё лучше – растоптать. Подросток же проковыляла к автоматону, долго-долго вглядываясь в лицо.

И смачно, от всей души, плюнула на уже нерабочую механическую куклу. Что-то личное, заинтересовался Рун? Как минимум, следовало взять на заметку.

– Ар-ро, сука, если ещё раз выкинешь что-то подобное! – великан, едва заметивший это, горой двинулся на мелкого разбойника, но ткнулся в механическую ладонь закованного в латы человека.

Виранская броня, Рун прищурился. Никто из разбойников не говорил, что в этом замешаны виранцы. Впрочем, малуриты в руках разбойников точно появились не из ниоткуда.

– Ар-ро, Ата-ман, – Мик нахмурился, но решил не продолжать конфликта. Рун закусил губу – наконец-то прозвучало ещё одно имя, больше звучавшее, как какая-то нелепая кличка.

Ата-ман подошёл ближе к пришедшему в себя, но обессилевшему от жуткой потери крови мастеру Рубера. Чародей умирал, полностью смирившись с этим. Тяжело и редко вздымалась грудь учителя фехтования, ртом он ловил последний шанс вдохнуть. Вдруг, его губы сложись в ухмылку – из последних сил он исторг из себя пару слов, тут же закончившиеся резким ударом.

Ата-ман, спокойный до того, готов был разорвать разлёгшегося перед ним чародея. Выпрямился во весь рост, занёс над ним ногу – уже напрасно, последний удар вышиб из старого чародея остатки силы вместе с жизнью.

После случилось то, чего никто не ожидал.

Механическая кукла бросилась под тяжёлую стопу главаря разбойников, в отчаянной и бестолковой попытке защитить умершего господина.

– Нет! – великан Мик зарычал, как никогда прежде. Стальную деву смяло, будто ком бумаги. Наскочивший на своего главаря разбойник отшвырнул его в сторону. Недавние союзники сцепились, будто кошка с собакой…

Из воспоминания ситра Руна вышвырнуло, как незванного гостя. Он почуял, как его замутило – и стошнило остатками вчерашнего ужина.

Ситр послушно сидел в пузыре. Чародей, на миг потерявший бдительность его не беспокоил – знал, падлюка, что стены его узилища от состояния мага не зависят.

Ещё раз сплюнув, парень покачал головой. Остальные воспоминания не были столь яркими – сознание лесной бестии искажало картину, окрашивало в нужные цвета, заметно приукрашивало на свой лад.

– Зачем? – спросил у него чародей, и это было первым сказанным им словом за последние часы. Разрывать же собственное молчание ситр не стремился, но вдруг вытащил что-то из недр набедренной повязки.

Сердечный камень. Не узнать его в этой отполированной оглобле было затруднительно. Вот почему там, в Шпиле, он не спешил менять свой облик на звериный. Попросту не мог. Рун вспомнил, что Виска однажды рассказывала, как наказала одного из этих тварей тем, что отобрала у того возможность менять облик. Не этот ли самый сейчас сидел перед ним? Парень сглотнул при одной только мысли, что было бы, останься девчонка в Шпиле и что могли сотворить с ней эти чудовища.

– Где они все? Твои дружки. Где они? – Рун и сам не заметил, как его вопрос прозвучал едва ли не звериным рёвом.

Ситр улыбнулся, постучал самого себя по голове, словно предлагая ещё раз заглянуть в пучины его воспоминаний. Рун пошатнулся – возвращаться туда вновь ему хотелось меньше всего на свете. Но если этот поганец будет упрямиться и дальше – у него попросту нет иного выбора…

– Поменяемся? – вдруг клякнул ситр, потирая друг о друга озябшие руки. – Моя свобода, твоя правда. Меняемся?

Рун выдохнул, лишь на мгновение задумавшись над ответом. Ситр уже едва ли не плясал на одном месте, подыскивая слабое место в защите чародея.

– Кукла, – продолжил он. – Кукла стальная, кукла красивая, всем нужная. Много видела, много знает. Тебе тоже нужная? Меняемся?

И протянул широко расставленную ладонь, будто призывая ударить по рукам…

Она не шутила про игрушки.

Рун осторожно сел с ней за резной стол. Откуда в преисподней мебель, достойная залов Шпиля он даже не спрашивал.

Он представлял себе обиталище демонов мрачней, ужасней, громче. Юному чародею мыслилось, что повсюду перед собой он будет видеть безобразно вытанцовывающих бесов – проигранцев, забиранцев, врунишек и прочую нечисть.

Вместо какофонии из криков отчаяния и ужаса он слышал журчание ручья. Под ногами вместо истрескавшейся от немыслимого жара земли росла невысокая, полная утренней росы трава.

– Мне рассказывали иначе, – сказал он, предвосхищая вопрос бесовьей матери. Словно застенчивая девчонка, она на мгновение задержалась, прежде чем ступить в ковёр травы босыми ногами.

Оглянулась через плечо, будто спрашивая, что же такое ему рассказывали? Парень сглотнул.

Матриарх увещевала, что бесы, как низшие и подлейшие создания, живут среди грязи и нечистот. Что руки Бледных растут из стен, норовя схватить неприкаянную душу и утащить в свои чертоги. Что проигравшиеся, завравшиеся до талого мальчишки разве что не скопом валятся в огромный, бурлящий котёл – из которого не выбраться ни селянину, ни магу. И варятся там в страшных корчах до конца времён.

Помалкивал лишь старый Мяхар – говаривали, что кроме Матриарха он единственный из Двадцати, кто спускался в преисподнюю.

Злой сарказм отбивал чечётку на мозолях чародея – теперь, говорил он, единственным будешь ты. Последний, единственный, большая ли разница?

Рун не ответил.

Ска стремилась насмотреться впрок. Стеклянные глаза решили запечатлеть как будто всё и сразу. Сканировала, даже не испросив разрешения…

Бесовка нахально плюхнулась на свой трон – он был столь массивен, что посреди него она казалась некстати усевшейся там куклой. Бесстыдно расставив ноги, бесовья мать поерзала, принимая позу поудобней. И лишь через мгновение Рун заметил.

В чаше, на столе, что стоял рядом с троном, были люди.

Крохотные, едва ли больше мизинца. В приглушённом полумраке личных покоев их можно было бы принять за точёные, самоподвижные фигурки.

Рун поначалу так и подумал, прежде чем бесовка неглядя вытащила одного из них – несчастный был обёрнут в лохмотья, из широко раскрытого рта доносился почти мышиный, неразборчивый писк. Разинув пасть, мать нечисти швырнула его себе в рот. Будто орех, будто конфету.

Клацнули острые зубы: зажмурившись, бесовка старательно жевала кровавую добычу.

Юный чародей не знал, что же он в конце концов испытывает. Отвращение? Омерзение? Тихий, скребущийся меж лопаток ужас?

Словно только сейчас заметив его взгляд, повелительница этих покоев встрепенулась.

Представление, понял чародей. Хочешь заловить беса – поставь среди поля шатёр скоморохов, долго ждать не придётся. Бесовья мать отчётливо желала ему показать его будущую судьбу. Ведь неловкий страх, застывший на лице будущей жертвы – лучше любого деликатеса.

– Мои игрушки, – озорно пояснила она, подмигнула. – Все те, кто осмелился бросить мне вызов. Своей волей или случайно.