Белый шиповник Белый шиповник, дикий шиповник краше садовых роз. Белую ветку юный любовник графской жене принес. Белый шиповник, дерзкий поклонник, он ей, смеясь, отдал. Ветка упала на подоконник, На пол упала шаль. Белый шиповник, страсти виновник, разум отнять готов. Только известно – графский садовник против чужих цветов. Что ты наделал, бедный разбойник? Выстрел раздался вдруг. Красный от крови – красный шиповник выпал из мертвых рук. Их схоронили в разных могилах, там, где садовый вал. Как тебя звали, юноша милый, Только шиповник знал. Тот, кто убил их, тот, кто шпионил, будет наказан тот. Белый шиповник, дикий шиповник в память любви цветет. Затмение сердца
Наверно, мы сошли с ума. Я твой враг? Ты мой враг? Сад потемнел средь бела дня. Что ж ты так? Что ж ты так? Но кто-то грубые слова Сказал за нас, сказал за нас. И мы молчим, как два врага. В последний раз, в последний раз… Затменье солнца темнит небосвод. Затменье сердца прошло и пройдет. Затменье сердца какое-то нашло… Ты не волнуйся. Всё будет хорошо. Вновь засияет жизнь и сад. Так светло, так легко Не обижайся на меня. Всё, что жгло, отлегло. И нет счастливее тебя. Бывает всё. Забудь скорей. И сад в слезах после дождя Еще светлей, еще светлей… Белла Ахмадулина «По улице моей который год…» По улице моей который год звучат шаги – мои друзья уходят. Друзей моих медлительный уход той темноте за окнами угоден. Запущены моих друзей дела, нет в их домах ни музыки, ни пенья, и лишь, как прежде, девочки Дега голубенькие оправляют перья. Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх вас, беззащитных, среди этой ночи. К предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи. О одиночество, как твой характер крут! Посверкивая циркулем железным, как холодно ты замыкаешь круг, не внемля увереньям бесполезным. Так призови меня и награди! Твой баловень, обласканный тобою, утешусь, прислонясь к твоей груди, умоюсь твоей стужей голубою. Дай стать на цыпочки в твоем лесу, на том конце замедленного жеста найти листву, и поднести к лицу, и ощутить сиротство, как блаженство. Даруй мне тишь твоих библиотек, твоих концертов строгие мотивы, и – мудрая – я позабуду тех, кто умерли или доселе живы. И я познаю мудрость и печаль, свой тайный смысл доверят мне предметы. Природа, прислонясь к моим плечам, объявит свои детские секреты. И вот тогда – из слез, из темноты, из бедного невежества былого друзей моих прекрасные черты появятся и растворятся снова. Прощание А напоследок я скажу: прощай, любить не обязуйся. С ума схожу. Иль восхожу к высокой степени безумства. Как ты любил? – ты пригубил погибели. Не в этом дело. Как ты любил? – ты погубил, но погубил так неумело. Жестокость промаха… О, нет тебе прощенья. Живо тело и бродит, видит белый свет, но тело мое опустело. Работу малую висок еще вершит. Но пали руки, и стайкою, наискосок, уходят запахи и звуки. «Так дурно жить, как я вчера жила…» Так дурно жить, как я вчера жила, — в пустом пиру, где все мертвы друг к другу и пошлости нетрезвая жара свистит в мозгу по замкнутому кругу. Чудовищем ручным в чужих домах нести две влажных черноты в глазницах и пребывать не сведеньем в умах, а вожделенной притчей во языцех. Довольствоваться роскошью беды — в азартном и злорадном нераденье следить за увяданием звезды, втемяшенной в мой разум при рожденье. Вслед чуждой воле, как в петле лассо, понурить шею среди пекл безводных, от скудных скверов отвращать лицо, не смея быть при детях и животных. Пережимать иссякшую педаль: без тех, без лучших, мыкалась по свету, а без себя? Не велика печаль! Уж не копить ли драгоценность эту? Дразнить плащом горячий гнев машин и снова выжить, как это ни сложно, под доблестной защитою мужчин, что и в невесты брать неосторожно. Всем лицемерьем искушать беду, но хитрой слепотою дальновидной надеяться, что будет ночь в саду опять слагать свой лепет деловитый. Какая тайна влюблена в меня, чьей выгоде мое спасенье сладко, коль мне дано по окончанье дня стать оборотнем, алчущим порядка? О, вот оно! Деревья и река готовы выдать тайну вековую, и с первобытной меткостью рука привносит пламя в мертвость восковую. Подобострастный бег карандаша спешит служить и жертвовать длиною. И так чиста суровая душа, словно сейчас излучена луною. Терзая зреньем небо и леса, всему чужой, иноязычный идол, царю во тьме огромностью лица, которого никто другой не видел. Пред днем былым не ведаю стыда, пред новым днем не знаю сожаленья и медленно стираю прядь со лба для пущего удобства размышленья. |
