Именно этим они и занимались последнюю четверть часа.

* * *

Дойл совершенно не слышал выстрелов. И он не смотрел в нужном направлении, чтобы заметить ружейный дым. На самом деле снайперы находились в отдалении и по обе стороны от развёртывающейся черисийской артиллерии, что — по определению — означало, что они были далеко за пределами любой дистанции, на которой огонь из стрелкового оружия мог бы угрожать орудиям Дойла.

Его артиллеристы знали это так же хорошо, как и он, и многие из них вылезли из своих орудийных окопов, вытягивая шеи, чтобы получше видеть, что происходит по обе стороны от них. Это означало, что они были полностью на виду, когда пятнадцать винтовок со стволами в пятьдесят восемь дюймов, заряженные тем, что житель Старой Земли назвал бы остроконечными пулями, специально изготовленными в особых пресс-формах, выстрелили практически одновременно.

Глаза Дойла моргнули от изумления, когда одиннадцать его людей рухнули практически одновременно. Двое из них, очевидно, были ранены, по меньшей мере, дважды, и его мозг, казалось, на мгновение застыл, когда он отметил тот факт, что оба они были офицерами, с отличительными поясами и шляпами, которые указывали на их ранг. На самом деле, все жертвы, кроме двух, были офицерами, а это означало, что каким-то образом мушкетёры, которых он даже не видел, выбирали свои цели со смертельной точностью.

Оставшимся целыми артиллеристам потребовалось одно или два мгновения, чтобы понять, что смерть только что прошла рядом с ними. Затем, словно чья-то рука поднялась и схватила их за лодыжки, и они скатились обратно под защиту своих орудийных окопов, оставив после себя восьмерых убитых и троих, гротескно распластавшихся, раненых .

* * *

— Открыть огонь! — крикнул майор Дэрин Бриндин сразу после залпа снайперов лейтенанта Хатима. Единственным настоящим недостатком специального оружия снайперов было то, что оно было длинным и неуклюжим. Поэтому было маловероятным, что они успеют перезарядить своё оружие до того, как их цели укроются, так что теперь дело было за его людьми, и сплошная стена дыма поднялась, когда взревели двенадцать полевых орудий двух его батарей.

При дистанции в пятьсот пятьдесят ярдов они находились на добрых сто ярдов дальше, что могло бы быть эффективной дальностью стрельбы шрапнелью для его двенадцатифунтовых пушек. При пяти градусах возвышения, они могли метнуть монолитный снаряд почти на тысячу семьсот ярдов, но максимальная дальность выстрела шрапнелью составляла не более четверти этого.

Но картечь, которая была заряжена сейчас… это было совсем другое дело. Вместо тридцати шариков диаметром в один дюйм у шрапнели, заряд картечи состоял всего из девяти миниатюрных ядер. Но каждый из этих шариков был два дюйма в диаметре, и весил почти в восемь раз больше, чем в шарик шрапнели. Поэтому они вполне могли пролететь пятьсот пятьдесят ярдов при выстреле из одной из двенадцатифунтовых пушек барона Подводной Горы.

* * *

Дойл всё ещё пытался отойти от невероятной точности и дальности черисийской стрельбы, когда линия вражеских орудий исчезла за дымом выстрелов, и первые выстрелы картечи ударили по его позиции.

Некоторые из его подчинённых думали, что он проявляет осторожность вплоть до робости, когда он настаивал на том, чтобы они вырыли настоящие оружейные окопы. В конце концов, они знали, что у черисийцев в три разам меньшее число орудий. Но, несмотря на некоторое ворчание, они выполнили его приказ, закопав каждое орудие в свой отдельный окоп, так что их дула просто торчали в небольших проёмах среди выброшенного лопатами землекопов в сторону противника грунта.

Крайне неожиданная и жестокая жатва черисийских снайперов загнала расчёты его орудий, невредимые к этому моменту, обратно в эти окопы за мгновение до выстрела двенадцатифунтовых орудий, а это означало, что «робость» Дойла только что спасла жизни многим из его подчинённых.

По крайней мере, пока.

Звук, с которым хлестнула картечь, был подобен шелесту ветра, проносящемуся сквозь листья. Чем-то похожим на свистящее многоголосое шипение, которое заканчивалось тяжёлыми глухими ударами, словно огромный кулак ударял по земле, когда выстрелы достигли своих целей.

Некоторые из этих целей, как оказалось, не были низкими земляными насыпями, защищающими орудийные окопы, и снова раздались крики.

На самом деле точность черисийских артиллеристов была значительно меньше прицельной. В отличие от специальных снайперских винтовок, картечь была по своей сути совсем неточным снарядом, и даже для длинноствольных черисийских пушек пятьсот пятьдесят ярдов было большой дистанцией. Но картечь также имела преимущество дроби; кто-то, стреляющий ей, на самом деле не нуждался в ювелирной точности, чтобы достичь смертоносных результатов.

Большинство отдельных выстрелов без вреда для кого-либо попали в землю. Из тех, кто этого не сделал, только двое действительно попали в людей. Голова одного из них просто исчезла; другой вскочил на ноги и закричал, глядя на раздробленные, брызжущие ошмётки своей левой руки. Но лошади и тягловые драконы были гораздо более крупными мишенями, чем человеческие создания, и Дойл мгновенно понял, что он не отвёл их достаточно далеко назад в тыл, когда размещал свои собственные пушки.

По меньшей мере, полдюжины лошадей полегли в первом же залпе, большинство из них визжали, как истерзанные женщины, во внезапной неожиданной агонии, которую они никак не могли осознать. Этот звук сковывал человека подобно клешням, но с драконами было ещё хуже. Пронзительный, агонизирующий вой раненого дракона был неописуем. Свистящие, завывающие крики, казалось, наполняли вселенную, и раненые звери неистово бросались на своих сторожей.

Дойл сунул свой блокнот в карман и соскользнул вниз по дереву под ливнем щепок из коры. Он ударился о землю и уже бегом бросился в центральный пушечный окоп батареи.

— Сменить заряды! Сменить заряды! — проревел он. — Заряжайте ядра! Заряжайте ядра, чёрт бы побрал ваши глаза!

Некоторые из оставшихся в живых офицеры дивизионов и командиры орудий уже предвосхитили его указания. Он приказал зарядить орудия картечью, потому что мушкетёры, если они представляли угрозу для его батареи, должны были оказаться в пределах его досягаемости. Несмотря на то, что он сам настаивал на правильном окапывании орудий, он на самом деле не ожидал, что черисийцы начнут артиллерийскую дуэль без поддержки пехоты, когда у них было едва ли не треть орудий от того, что было у него. Картечь и шрапнель были самыми эффективными боеприпасами против пехоты, которые были у любого артиллерийского орудия, но он никогда не предполагал, что какая-либо пехота в мире может эффективно вести огонь из-за пределов досягаемости картечью. Теперь, даже ругаясь и подгоняя своих людей перезаряжать, он сделал мысленную пометку в руководстве артиллериста, которое всё ещё составлял. «Правило Номер Один: никогда не заряжайте ваши орудия, пока не будете знать — совершенно точно знать — какой тип боеприпасов вам понадобится».

«Вот дерьмо!» — внезапно подумал он. — «Какого чёрта я трачу время на извлечение зарядов? Почему я просто не приказал им выстрелить этой чёртовой картечью, чтобы прочистить стволы?!»

Потому что, как он понял, он испытал свою собственную версию паники, когда заметил, насколько сильно черисийцы превзошли его собственные пушки по дальности стрельбы. Это никому не могло помочь, поэтому он заставил себя остановиться и сделать глубокий, успокаивающий вдох, даже когда второй и третий залпы картечи с шипением, свистом и глухим стуком обрушились на его позицию.

«Притормози, Чарльз! По крайней мере, у тебя есть правильная идея, но притормози. Хорошие идеи это прекрасно, но ты должен хорошо подумать, прежде чем принимать правильные решения!»

Внутри артиллерийского шторма по-прежнему пряталось много пуль снайперов, и они продолжали собирать свой собственный мрачный урожай с любого человека, который неосторожно показал себя. Дойл не мог вычленить жертв снайперов в общем хаосе, но он чётко осознавал, что постоянно теряет по два-три человека, несмотря на защиту их оружейных окопов. Одна из незамеченных им пуль сорвала кончик украшенной перьями офицерской кокарды с его собственной шляпы, и он начал пригибаться позади защитного вала своего орудийного окопа. Он вовремя остановился, не потому, что чувствовал себя кем-то героическим, а потому, что осознавал, что моральный дух людей его людей колеблется. Поэтому, вместо того, чтобы спрятаться в укрытие, как здравомыслящий человек, он играл сумасшедшую роль, которую от него требовали обязанности командира. Он снял шляпу, чтобы осмотреть разбитую кокарду, затем посмотрел на людей вокруг себя и помахал ею над головой.