Под сводом арки Фаина на секунду остановилась и постаралась взять себя в руки перед трудным разговором. В душе она молила лишь о том, чтобы Ольга Петровна оказалась дома и выслушала — только выслушала, а там как Бог даст.

Войдя во двор, знакомый до последнего закоулка, она прошла мимо высоких поленниц с дровами и увидела двух старых знакомых Сухотиных — мать и дочь, что рядком сидели возле парадной. Дочка Любка лузгала семечки, а старуха вязала на спицах длинный чулок, змеёй лежащий у неё на коленях.

— Здравствуйте.

— Здорово, коли не шутишь, — сказала старуха Сухотина. Выдернув одну спицу, она почесала ею лоб и подслеповато прищурилась. — Никак Файка? Давненько не виделись. Говорят, дочка Шаргуновых теперь у тебя.

— У меня, — коротко ответила Фаина и взялась за ручку двери.

Старуха как-то странно взглянула на Любку, и та ответила ей лёгким движением бровей, как делают те, кто очень удивлён или озадачен.

— А сюда чего пришла? — не отставала старуха.

— К Ольге Петровне.

Фаина дёрнула дверь на себя, и проржавевшие петли истошно взвизгнули.

— Так нет её, — разомкнула рот Любка. Она выплюнула подсолнечную шелуху себе под ноги и искоса посмотрела на Фаину. — Ты что, ничего не знаешь? Померла Ольга Петровна.

Хорошо, что Фаина крепко держалась за дверную ручку, потому что ноги под коленками внезапно ослабли.

— Не может быть! Как? — пересохшими губами спросила она, отказываясь верить услышанному.

— Обычно, как все помирают, — пригорюнилась старуха Сухотина. — Говорят, под машину попала. Давно уже схоронили. — Плоской ладонью старуха расправила вязанье и с напускным сожалением вздохнула. — Придётся тебе Капитолину в приют сдавать. Теперь она круглая сирота, некому нянькам платить.

— Сироти-и-инка, — хрипловато подтянула матери Любка, перекатывая во рту семечки.

Фаина выпрямилась, сама удивляясь, откуда взялись силы, и отчеканила, глядя, как у Сухотиных вытянулись лица:

— Пока я жива, Капитолина не сирота.

Домой Фаина добралась едва живая. Голова раскалывалась от боли, а перед глазами плыли радужные круги с мелкими золотыми вкраплениями. Перед тем как забрать из садика Капитолину, она присела на чугунную чушку у ворот и оперлась ладонями о коленки. Надо собрать себя в кулак, чтобы ребёнок не заподозрил, что дела сейчас — хуже некуда.

С тех пор как её уволили из детского сада, с Октябриной она едва здоровалась и была рада увидеть, что та отсутствует. Валя Лядова расплылась в добродушной улыбке:

— Здравствуйте, Фаина Михайловна, приятно вас видеть.

«Зато я никого не хочу видеть, кроме Настеньки, Глеба и моей Капельки», — подумала Фаина, обнимая Капитолину — единственную, кто у неё остался. Хотя… Она вдруг заторопилась:

— Капелька, собирайся скорее. Нам с тобой надо успеть по делам.

Фаина забыла, что с раннего утра не ела и не пила. Правда, пить хотелось, но некогда. Она не имела права потерять драгоценные минуты хотя бы на глоток речной воды. Потом, потом — всё потом, когда ледяной комок вместо сердца сможет вылиться в горячие слёзы. Сейчас уверенности придавали лишь рука Капитолины в её руке да золочёные кресты над куполами разорённой церкви, что ещё помнила своего арестованного настоятеля отца Петра.

— Мама, мама, мы куда? — захныкала Капитолина. И слово «мама» в её устах прозвучало для Фаины по-новому, потому что у Капитолины теперь осталась только одна мама — самая верная и любящая.

Видимо, Глеба арестовали в разгар работы, потому что двор перед мастерской выглядел так, словно хозяин оставил его на минутку и вот-вот выйдет из-за угла и радостно воскликнет: «Никак у нас гости! Друзей я всегда жду!»

С тяжёлым чувством Фаина посмотрела на разбросанные на верстаке инструменты, на ящик, полный металлических обрезков, на кувалду, что недавно послушно колотила по листу жести.

Капитолина бросилась к коту Фугасу, который нежился на закатном солнце.

— Мама, если ты сказала, что дяди Глеба нет, то можно я поиграю с котиком?

— Можно, только не уходи со двора, — позволила Фаина и прикоснулась рукой к каменной кладке, за день нагретой солнцем. Глеб показывал на пятый кирпич снизу. Она отсчитала нужное количество и легко вынула один из кирпичей с полой нишей внутри. Связка запасных ключей лежала в условленном месте. Помня разор в квартире Мартемьянова, Фаина хорошо представляла, какой погром случается после обыска, и удивилась, обнаружив в мастерской полный порядок. Ещё в прошлый раз она поняла, что Глеб отличается аккуратностью, и хотя сейчас было не до любопытства, всё же отметила разложенные по ранжиру инструменты и чисто подметённый пол, заставленный водосточными трубами. Глеб как-то упоминал, что жилтоварищество сделало ему большой заказ на жестяные работы.

Замирая от дурного предчувствия, Фаина бегом пересекла мастерскую, отомкнула следующую дверь и понеслась вверх по лестнице, даже боясь загадывать, уцелела ли после обыска тайная кладовая. Слава Богу, самый большой её страх не сбылся, потому что шкаф стоял на своём месте. Дверцы его были распахнуты настежь, нижние ящики выдвинуты, и внутри них лежали платяные щётки и рожки для обуви. Тут же стояла пара стоптанных штиблет и валялся костяной крючок для застёгивания пуговиц. Носком туфли Фаина задвинула назад оба ящика, прикрыла дверцы и всем телом навалилась на боковину шкафа. После изнурительного дня сил совсем не осталось, но она знала, что обязана попасть в кладовку, даже если для этого придётся надорвать спину. Потная, измученная, она упорно толкала и толкала шкаф, пока его ножки с визгливым звуком не сдвинулись с мёртвой точки. Дальше дело пошло веселее, но когда Фаина наконец смогла протиснуться в кладовую, руки и ноги мелко тряслись овсяным киселём.

Перед тем как откинуть крышку сундука, она опустилась на колени и посмотрела на свои дрожащие руки с ободранными костяшками:

— Боже, не оставь меня в трудный час!

Сверху лежала икона Николы-угодника. Крепко обхватив, она прижала её к сердцу, чувствуя, как понемногу в грудь возвращается оборванное дыхание, словно бы святой Николай обнял её в утешение и тихо прошептал: «Не печалься, Господь милостив».

Святая Троица, святые Адриан и Наталья, Ангел-хранитель — она доставала иконы по одной и расставляла их вдоль стен, пока пальцы не прикоснулись к потёртому от времени образу Богоматери с прильнувшим к Её щеке Сыном — «Взыскание погибших».

Однажды Фаина видела, как перед этой иконой горячо и слёзно молилась женщина во вдовьих одеждах. За кого просила, о чём плакала, Фаина не слышала, но слова молитвы запали в душу и сами собой вылились в протяжный стон:

— О, Пресвятая и Преблагословенная Дево, Владычице Богородице, Споручница грешных и Взыскание погибших! Призри милостивым Твоим оком на меня, предстоящую перед иконой Твоею.

Сначала она просила за Глеба, потом помолилась за упокоение души Ольги Петровны, а когда стала захлёбываться от плача, бормотала уже и про Надю в чужом краю, и про невинно убиенных в дни переворота, и про тех, кто бесследно сгинул на фронтах Мировой и Гражданской, и про отца Петра — настоятеля разорённой церкви, и про всех-всех-всех, кто упокоился или живёт в многострадальной и богоспасаемой России. Каждое слово падало под ноги, как дощечка через зыбкую топь, и Фаина мостила, мостила дорожку, пока не поняла, что подошла совсем близко и её слышат.

— Так, так, так, значит, Сабуров Глеб Васильевич. Банкир.

Следователь побарабанил пальцами по тонкой папке в серой обложке и посмотрел на Глеба. Сесть ему не предложили, да и стула не было, поэтому приходилось стоять посреди небольшого кабинетика, насквозь пропахшего дешёвым табаком. Чекист был примерно одних лет с Глебом и сильно косил на один глаз. Почему-то вспомнился странный указ Петра Первого, который в свете циркулировал как анекдот: «Рыжих и косых на государеву службу не брать».

— Я жестянщик, а не банкир, — сказал Глеб.