С кривой ухмылкой следователь склонил голову, так что стали видны жидкие волосы на макушке.

— То, что вы мимикрировали под пролетариат, не меняет вашей сути. Слышали поговорку «яблочко от яблоньки»? — Во время паузы он раскрыл папку и пробежался глазами по бумагам. — Здесь написано: родился в богатейшей семье, обучался в Петербурге и Сорбонне, владеет немецким, французским и английским языками. Вы ведь не станете этого отрицать?

— Не стану. Но иностранными языками владеют все, кто заканчивал гимназию, в том числе и члены правительства.

— Не трогайте товарища Ленина, — внезапно взвизгнул следователь, — не касайтесь его своими грязными лапами, замаранными в пролетарской крови!

«Он сумасшедший», — подумал Глеб.

Следователь успокоился так же быстро, как и вспыхнул. Его лицо на глазах поменяло выражение на бесстрастный лик восковой маски.

— Гражданин Сабуров, советую вам не отпираться, а чистосердечно рассказать о своём участии в заговоре меньшевистской партии против советской власти. — Следователь перечислил несколько фамилий, некоторые из названных были Глебу знакомы по старому времени. С кем-то учился, с кем-то волочился за барышнями, с кем-то раскланивался в ресторане. Но и только. После переворота он не встречал ни единого из списка следователя. Хотя нет, бывшего журналиста Мартова[45] видел на митинге рядом с Лениным.

— Я не участвовал ни в каких заговорах, — ответил Глеб, но с таким же результатом он мог бы разговаривать с героями синематографа, так как на исходе третьего часа допросов понял, что правда следователя не интересует и цель этой дьявольской мясорубки — превратить человека в послушное существо, готовое подтвердить любую небылицу.

Каждые два часа следователи менялись и допрос начинался заново, прокручивая одни и те же вопросы: где родился, где учился, в каких заговорах участвовал. Ему не предлагали ни пить, ни есть, не позволяли ни сесть, ни даже прислониться к стене. К концу дня Глеб почувствовал, что ноги стали дрожать от усталости, а спину ломило так, словно он сутки отмахал кувалдой в кузнице. Глаза болели от постоянно направленного в лицо света лампы. Она горела постоянно, даже во время полуденного солнца в широком окне.

«Ничего, не раскисай, — твердил он себе, тупо глядя на очередного следователя, — главное выстоять, во что бы то ни стало выстоять».

Сыпавшиеся один за другим вопросы долбили мозг нещадной головной болью:

— Где вы получали образование? Кто ваши родители? Кто руководитель заговора? Какие деятели партии меньшевиков вам известны?

Чекисты неторопливо прихлёбывали чай из тонкостенных стаканов в серебряных подстаканниках и дымили папиросами, и им не было нужды концентрироваться на том, чтобы не потерять сознание. Глеб был уверен, что если и рухнет на пол, то его отольют водой и снова поставят. Помогали держаться на ногах лишь острая ненависть к системе, что ломала и калечила, любовь к Фаине и память об отце Петре, который шёл на расстрел победителем, а не побеждённым.

Ближе к ночи в кабинет вошёл ещё один чекист, и по тому, как живо выскочил из-за стола следователь, Глеб понял, что это начальник.

— Ну, кто тут у тебя, Шишмарёв?

Он бегло глянул на Глеба и посмотрел на следователя. Тот одёрнул гимнастёрку:

— Матёрая контра, товарищ Климов. Ни в чём не сознаётся. Из банкиров-миллионщиков Сабуровых.

Резко повернувшись, начальник подошёл вплотную к Глебу:

— Покажите руки. — Он остановил взгляд на шраме у большого пальца правой руки. — Откуда у вас этот шрам?

Глеб поднял голову:

— Роковая случайность.

Начальник сощурился:

— Ну-ну. Отправляй его в камеру, Шишмарёв. Завтра я с ним лично разберусь.

Фаина разрывалась от желания бросить работу и бежать стоять под тюремными стенами. Ей казалось, что когда она будет рядом с Глебом, хотя бы и за воротами, то с ним не случится самого страшного, что представлялось лязганьем железных дверей, щелчками затворов винтовок и короткими сухими выстрелами.

Если бы не смерть Ольги Петровны, то она непременно собрала бы передачу и снова пошла в тюрьму, и ходила бы каждый день, пока не получила весточку от Глеба. Но Ольги Петровны больше нет, а значит, нет и кормовых денег для Капитолины. Если её выгонят за прогул, а в том, что выгонят, Фаина не сомневалась, то тогда… О том что будет дальше, она постаралась не думать и до самой заводской проходной перебирала в памяти мгновения, проведённые с Глебом. Вспоминала, как он улыбается, как заваривает чай в своей мастерской, как делал им с Капитолиной печурку и перепачкался в саже, а она вытирала ему нос полотенцем и смеялась.

Но, как ни странно, в цеху не пришлось оправдываться. Старший мастер, едва глянув в её лицо, уверенно спросил:

— Заболела? Оно и видно. Прямо почернела вся. Иди работай, да смотри, сильно не усердствуй, а то свалишься, и возись тут с вами.

Уф! Одной бедой меньше!

Не поднимая головы, Фаина выдавала норму за нормой, не позволяя беде взять над ней верх. В перерыве, когда она присела вытереть пот, подошла настырная Катерина:

— Файка, я ведь знаю, почему тебя вчера не было. Я приметливая, от меня ничего не утаишь!

Отвечать Катерине не было сил, и Фаина молча посмотрела в её глаза, искрящиеся лукавством. Катерина тряхнула головой, явно хвастаясь красненькими серёжками в ушах, и на одном дыхании выдала:

— Это ты из-за комсомола переживаешь. Нам виду не показываешь, а дома плачешь ночи напролёт, вот и не сдюжила — заболела.

— Поплакала бы, да слёзы кончились, — устало проговорила Фаина, почувствовав на плечах пудовую тяжесть никчёмного разговора.

Чтобы уйти от вопросов и жалости, она снова принялась за работу и не уходила из цеха, покуда гудок не возвестил окончание смены и двор забурлил голосами рабочих. Опустив голову, Фаина шла в общем потоке людей, но возле проходной внезапно поняла, что постоянно высматривает у ворот высокую фигуру Глеба. Она знала, что Глеб никак не может здесь появиться, но, дрожа, вновь и вновь всматривалась в пёструю толпу пешеходов. От мужчины в чёрном пиджаке её взгляд метнулся к мужчине с лопатой на плече, потом опять вернулся к пиджаку, чтобы разглядеть обширную лысину на голове у его хозяина и сизый нос пьяницы.

«Не он, не он, опять не он». — От каждой ошибки разочарование прожигало дыру в сердце.

Из подошедшего трамвая вышли пассажиры. Вагон тронулся, пересекаясь со встречным трамваем, и вдруг между составами Фаина отчётливо увидела Глеба. Боясь поверить, она замерла на месте. Глеб улыбнулся и шагнул ей навстречу, а вместе с ним в мир вернулись солнце, луна, ветер, звёзды и шелест листвы нового нарождающегося лета. Вспышка счастья подтолкнула её вперёд, в его подставленные руки, и слова, которые давно жили в ней, вырвались на свободу, и она без стеснения закричала на всю остановку:

— Глеб, я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю, — эхом отозвался тёплый любимый голос. — За последние дни я твёрдо понял, что у нас с тобой одна жизнь на двоих, даже если мы порознь.

На них со всех сторон смотрели люди, но Фаине было всё равно. Она гладила ладонями его запавшие щёки и нежно дотрагивалась пальцем до разбитых губ, зная наверняка, что с этого момента навсегда будет вместе с ним, даже если доведётся остаться одной.

Когда вместо расстрела его вывели к проходной и сказали: «Свободен», Глеб впал в странное состояние души между двумя мирами, один из которых — прошлый — воспринимался театральной постановкой, которая закончится, как только опустится занавес. Пока в руки не дали пропуск на выход, он думал, что его зло разыгрывают или с кем-то перепутали. Но на клочке бумажке фиолетовыми чернилами значились собственные фамилия, имя и отчество — Глеб Васильевич Сабуров 1895 года рождения, значит, ошибки быть не могло.

Словно сквозь пелену тумана Глеб добрёл до Таврического сада и без сил опустился на скамью у пруда. Заметив посетителя, крупный селезень в воде призывно крякнул нескольким уткам и погрёб к берегу в надежде на крошки хлеба.