«КЕМ БЫТЬ»

Да, разговор с Маклаковым не состоялся. С помощью Ковборина и дамы-ассистентки Недоросль снова ушел от ответа. И, может быть, именно это как-то сразу насторожило меня против педологов.

Мы, правда, добросовестно проходили медицинское освидетельствование, заполняли анкетки, отвечали на многочисленные вопросы студентов-практикантов. Но уже первые их выводы о способностях учеников породили у нас сомнения.

У Игоря в заключении, сделанном самим Ковбориным, стояло:

«Технические способности весьма посредственны. Склонен к наукам гуманитарным».

— Это как же — к гуманитарным? — возмутился мой друг. — Подсунул мне какие-то кружочки, ребусы, засек время по часам, молча забрал мои письменные ответы и ушел. Потом меня вызвал студент-практикант. Ты знаешь, что он от меня потребовал? «Скажи, — говорит, — Русанов, как можно больше слов в минуту сначала с открытыми глазами, потом с закрытыми». Ух, я ему и порол! Сгоряча даже «черта» подсунул! А теперь, погляди-ка, такое идиотское заключение. Я живой человек или нет? Я же технику люблю! А меня теперь что, заставят стихи писать?

— Придется оправдывать заключение.

— Но я же ямба от хорея… Сам понимаешь!

— Понимаю, сочувствую!

— Нет уж, дудки! А у тебя что?

Я показал Игорю тетрадь. Рукою цветущей дамы в ней было проставлено: «75 %».

— Это как же понять проценты?..

— На столько процентов у меня ума, не больше и не меньше!

Игорь от удивления прыснул.

«75 %»… Сначала, как и Игоря, эти проценты меня веселили. Не был же я в самом деле идиотом! Но прошел любопытный слух… «Интеллектуальный уровень» ученика Маклакова оценили в девяносто девять процентов. По каким же данным?

Я обратился с вопросом к студентам. Мне ответили, что над Маклаковым «экспериментировал» сам Ковборин.

Когда в класс явилась цветущая дама, предложив нам писать последнее сочинение, меня охватила неудержимая злость.

— Дети! Вот тема вашей литературной работы… — Предводительница педологов написала мелом на доске: «К у й  ж е л е з о, п о к а  г о р я ч о». Заметив удивление на лицах ребят, она доброжелательно улыбнулась: — Да, дети, вот такую тему мы вам предлагаем.

«Что ж, ковать так ковать! — с ненавистью подумал я. — Пусть буду до конца дефективным!»

Быстро обмакнув в чернильницу перо, стал писать. За все время работы я ни разу не оторвался от бумаги.

Положив свой труд под нос цветущей дамы, я тотчас же выскочил из класса.

Вечером, придя в пионерскую комнату выпускать очередной номер стенгазеты, я застал там Максима Петровича и Марию Павловну.

— Плохо!.. Прескверно! — Сидевшая за столом Мария Павловна взволнованно прикладывала ко лбу носовой платок.

— Правильно сделал! Молодец, Алексей! — говорил Грачев, быстро прохаживаясь по комнате и словно не замечая меня.

— А что здесь правильного? Он же ученик, — мягко возражала учительница.

— Меньше будут ходить, мешать! Разве можно таким вот бухгалтерским методом определять умственные способности школьников?

— Голубчик! Ведь это же все понятно… — Лицо нашей добрейшей Марии Павловны было полно сострадания.

— А раз понятно, так нужно действовать, а не сидеть сложа руки! — порывисто продолжал Грачев. — Послушайте, что трактует ученый лев педологии Бине! Я могу процитировать его наизусть, благо сдавал госэкзамены летом. «В своем методе, — пишет Бине, — мы отделяем природные умственные способности от приобретенных знаний учащимися… Мы пытаемся измерить только чистый интеллект, данный человеку от рождения, отвлекаясь от знаний, которыми он обладает…» Что это еще за «чистый интеллект»? Ерунда, фатализм!

«Недоставало, чтобы они из-за меня поссорились», — подумал я и вышел из пионерской комнаты. Из-за двери до меня донесся встревоженный голос Марии Павловны:

— Но ведь Ковборин затевает против Алеши скандальное дело. Нанесена пощечина представителям педологии. Завтра педсовет в экстренном порядке… Не проще ли пойти и извиниться?

«Педагогический совет? — опешил я. — Ну и пусть… По крайней мере, можно будет высказать все, о чем не дали говорить нам на классном собрании». Я быстро оделся и пошел домой.

Но чем меньше становилось расстояние до дома, тем настойчивее вставал передо мною вопрос: «Что же я скажу Павлу?» Припомнился день первого сентября, моя фамилия, перечеркнутая в списке класса. Теперь-то Ковборин ничего не простит, вышвырнет из школы, как собачонку.

Я стоял возле дома, не решаясь войти. Но дверь неожиданно отворилась. На крыльцо, гремя ведрами, вышла Зина.

— Ты что стоишь? — удивилась она. — К тебе гость приехал!

— Какой гость?

Я вбежал в комнату, а навстречу мне из-за стола поднялся бородатый человек в медвежьих унтах, черной сатиновой рубахе, подпоясанной кушаком.

— Степан Иванович! — бросился я к партизану, даже не обратив внимания на Павла: он тоже сидел за столом.

— Угадал, паря, он самый. Я ведь по вашему приглашению прибыл.

— На слет красногвардейцев завода?

— Так точно! Вы же с Тоней письмо писали.

От Зотова исходил чуть уловимый запах дыма, омулей, хвойной свежести. В памяти встали Байкал, костер на берегу, бурят с трубкой…

— А как Бадма?

— Здоров! Гостинец вам прислал, омулей. А из той медведицы, вишь, обувь мне сшил. — В уголках его пытливых глаз заиграла улыбка: — Разглядел я теперь, Павел Семенович, похож брательник-то на отца! В цех пойдем, где он пушку отливал?

— Пойдем, конечно, — ответил брат.

— Когда?

— Да хоть завтра, чего тянуть.

Я взглянул на Павла. «Завтра педсовет. Надо сказать ему об этом». Но тут Павел, схватившись рукой за грудь, вдруг сильно закашлял. Проклятая!.. «Нет, ничего я ему не скажу».

— В литейный пойдем, только во вторую смену, к плавке чугуна. Завтра же! — ответил я Зотову.

И вот подошло это завтра…

Усевшись в дальний угол учительской, я с волнением ожидал, когда соберутся члены педагогического совета. Однако слово «экстренный», добавленное Ковбориным в объявлении, очевидно, никого из них не волновало, потому что собирались они медленно и со скукой на лицах. Такими же скучными показались мне часы, висевшие на стене напротив.

Зато когда комната все больше заполнялась десятиклассниками — живая цепочка вдоль стены становилась все длиннее, — я почувствовал горячее дыхание друзей: Тони, Игоря, Вовки… Филя на правах секретаря комитета комсомола демонстративно уселся рядом со мной.

Вошли Максим Петрович, Мария Павловна. И хотя они скрылись за спинами других преподавателей, я почти беспрерывно ловил на себе их ободряющие взгляды.

С приходом Ковборина и дамы-ассистентки педагогический совет начал свою работу.

— Ну-с, что скажете? — опершись руками о стол, обратился директор к десятиклассникам.

Ребята молча и неловко переглядывались. Ведь никто из них не готовился произносить речи.

— Зачем явились? — с нескрываемым интересом продолжал допытываться Ковборин.

Приход класса на педагогический совет так его поразил, что он даже покинул свое председательское место и подошел вплотную к нам.

— Они явились извиниться за Алешу, — раздался добрый, взволнованный голос. Над головами сидевших качнулась знакомая башня-прическа.

— Нет, Мария Павловна, мы пришли протестовать! — Из ребячьей цепочки выдвинулся Ваня Лазарев и смело посмотрел в глаза директору.

Ковборин изумленно втянул голову в плечи и снял пенсне.

— Это в-вы произнесли, молодой человек?

— Да, я.

— Невероятно!

— А что здесь невероятного? — спросил Максим Петрович.

Ковборин повернулся к учителю.

— Такая эмоция с точки зрения педологии несвойственна Лазареву.

— Ах, вот оно что! — не выдержал Максим Петрович. — Почему?

— Незакономерно для его личности.

— Ясно!

— Что вам ясно, учитель Грачев? — Ковборин старался держаться спокойно, но в голосе его уже заклокотал гнев. — Меня удивляет воинственное настроение отдельных педагогов. Результат их постоянного заступничества за учащихся налицо. Мы не случайно проводим сегодня педагогический совет.